Личное счастье декана Дем Эрдхаргана - Ольга Токарева Страница 144

Накормив детей, Мара пошла укладывать их спать. Уходя, бросила на мужчин смущённый, взволнованный взгляд.

— Теперь поговорим, гость дорогой, — поставив кружку на стол, ненаследный посмотрел на мужчину.

— Поговорим… Я вдовец. Дом, в котором мы с женой жили, передавался от старшего ребёнка к младшему в независимости от пола. Гаяна, после рождения младшенькой, стала себя неважно чувствовать. Полгода назад умерла. Не успел я жену похоронить, её брат выгнал нас из дома. В чём были одеты, так и пошли по миру. Где мы только не скитались… Нанимался на любую работу, лишь бы детей прокормить. В холодные месяцы совсем туго было. Работы мало, кто пустит под кров, тому рады. Не углядел за старшеньким… хворь подцепил. Вот и посоветовали мне добрые люди, что в Орковке травница живёт. Шли долго, бывало, добрые люди подвозили на телеге. Перед самым селом дождь начался. Я в один двор ринулся, умолял ради детей пустить, в другой, в третий, да кто ж бородатого и грязного пустит.

Вицлав смотрел перед собой потухшим взглядом, сглотнув, продолжил:

— Уже и веру потерял в людей, да и в себя тоже. Что я за мужик такой, что таскаю своих детей по белому свету, в голоде да холоде держу. От отчаянья бросился к старенькому дому. Застучал кулаком по двери. На улице темень, дождь льёт, не переставая, а я на ногах едва стою. Держу на руках двоих детей. Укрыл их плащом, единственной вещью, оставшейся мне от нашего брака с Гаяной и то, потому что накинул его на плечи, когда её хоронил. Стою, жду, не ухожу. Вижу, свет зажёгся. Дверь резко распахнулась, а на пороге стоит она и во все глаза смотрит на меня. Конечно, испугалась. Потом смотрю, хмурится, внимательно осматривает меня. Тут возьми Пол простонал и Иветта всхлипнула. Будто почувствовали тепло этого дома. Меня и спрашивать ни о чём не стали. Схватила за рукав своей худенькой ручкой и в дом. Полы плаща откинула, взяла дочку на руки, прижала к себе и бегает с ней по дому, видно, не понимала, что делать. Потом остановилась и в комнату бросилась. Я за ней. Смотрю, она трясущимися руками стала стаскивать с малышки мокрую одежду. Дочка расплакалась. Хозяйка избы тоже носом шмыгает. Завернула в одеяло Иветту, а потом как зыркнет на меня своими серыми большущими глазищами.

— Аты чего, ирод, стоишь, иди бегом печь растапливай!

Поцеловала дочь, да к Полу бросилась. Лоб трогает, слёзы рукой по щекам растирает. — Я к травнице. А ты чтобы с мальца всю мокрую одежду снял, да с себя тоже, вон сундук в углу стоит, найдёшь, во что одеться.

Не накинув на себя платка, так и бросилась из избы. Вернулась не одна, а с женщиной. Вот вдвоём они всю ночь и ещё два дня вытягивали с того света Пола. Когда понял, что сын жив… упал перед ней на колени, обхватил её ноги руками, а сказать ничего не могу. Зато она живо меня тряпкой отшлёпала, прикрикивая:

— Что творишь, ирод!

Кричит, сердится. А я смотрю и налюбоваться на неё не могу. И не потому, что она моих детей приютила и жизнь спасла. Что-то внутри меня сжимается при виде её и требует не отпускать. Хочешь — верь. Хочешь — нет. Но как на духу тебе всё это рассказываю. Полюбил, да так, что надышаться рядом с ней не могу.

— Верю.

Достав из кармана камзола мешочек с золотыми, Саверлах положил его на стол.