Чужие дети - Лина Коваль Страница 132

Я ответила, что каким бы оно ни было –– это мое решение.

Что-что, а защищать границы я научилась. Экстерном.

Я могу терпеть, но сейчас уже недолго. Совсем чуть-чуть.

И да.

Я готова быть с близким человеком. В горе, в радости, проходить вместе все невзгоды, которые отмерила нам судьба, но неуважение к себе –– это то, что терпеть нельзя и никому. Без этого базового элемента смысл самого существования человека обнуляется.

Вот такие уроки.

Багдасаров в итоге сделал все очень грамотно. Он потерпел крах в телевизионном бизнесе, но как хороший продюсер сместил акцент, сообщив о банкротстве публике как бы между делом, вместе с новостью о нашем расставании. Плюс –– использовал бывшую жену, которая вовремя дала интервью, тут же разлетевшееся на обидные цитаты. Жалеть, особенно мужчин, у нас очень любят. Ставка отлично сыграла. Как надо –– не в мою пользу.

Отец, да и мама тоже, естественно, меня не поддержали, но здесь я уже не удивилась.

Пожалуй, реакции Адама –– вот чего я больше всего боялась.

Скинув мокрое насквозь платье, дрожащими от холода и эмоций руками надеваю белоснежный, теплый халат, и высушиваю волосы.

Сквозь слезы и звук работающего фена, слышу какой-то шум из коридора. В груди становится беспокойно, ноги сами несутся к двери.

— Катя! Катя! Катя! –– громкий голос Варшавского звучит нетерпеливо и отчетливо.

Моя душа плачет, рвется к нему, болит.

— Катя!

Мне так больно за нас, что, кажется, будто никогда не станет легче.

— Катя, черт возьми!

— Почему вы так кричите?

Не думая ни о чем, я тянусь к замку и щелкаю им.

Делаю шаг, оставаясь босой.

В коридоре слишком много людей: выскочившие из номеров постояльцы в таких же, как и я халатах, всполошенные горничные, администратор и пара серьезных охранников, один из которых держит Варшавского за локоть.

— Я здесь, –– говорю громко, дрожащим голосом, но вполне уверенным.

— Катя, –– Адам вырывается и направляется ко мне решительной походкой. Его костюм промок до нитки. На лице капли дождя. В глазах что-то полыхает. –– Простите. Пожалуйста, простите. –– он извиняется перед всеми, положив руку на грудь, и снова поворачивается ко мне.

— Простите, пожалуйста, –– я тоже зачем-то извиняюсь и, взяв Адама за руку, утягиваю в номер.

Господи, пусть все нас простят, но я рада, что он здесь!

Нашел.

Не знал в каком я номере, но нашел.

— Почему ты убежала? –– Варшавский избавляется от пиджака и смотрит на меня непонимающе.

— Не знаю. Не смогла там. По правде сказать, мне ужасно стыдно.

— Из-за меня?

Я мотаю головой и позволяю себя обнять. Как сегодня у лифта, в котором просидела около часа. Прижимаюсь к Адаму и не сдерживаю рыданий. Обнуляюсь, потому что скрывать больше нечего.

Ситуация с Генри, разрыв с Арманом, скандал, с ним связанный. Больше нет секретов.

— Ну тихо-тихо, –– Адам шепчет, успокаивая. –– Мы все забудем. Все забудем, родная. Начнем все сначала. Теперь точно начнем.

— Я не смогу. Ты сам не сможешь. Я ведь выбрала другого…

— Глупость, –– он снова раздражается, но смягчает свою реакцию тем, что с трепетом обхватывает мое лицо, и оставляет на веках, носу и щеках невесомые, горячие поцелуи. ––Какая глупость, Катенька. Уверен: твой выбор ни секунды не метался между мной и Арманом. Моей соперницей всегда была –– твоя обида.