Чужие дети - Лина Коваль Страница 136

Как бы оно ни было, зрителям нравится.

С каждым днем мы ставим все новые рекорды по российским сборам, скептики давно признали успех экранизации истории Анны Шуваловой, а сценаристы начали работу над второй частью.

Это значит нам снова предстоит совместная работа. Скорее всего, уже этой зимой.

Я буду сниматься у Адама. Буду его музой. Его любимой женщиной. От этих мыслей мурашки собираются под кожей, а сердце нетерпеливо подпрыгивает. Я сжимаю руку Адама, а он инстинктивно обхватывает мою шею и целует в висок. Мы больше ни от кого не скрываемся и ни от кого не зависим. Оба.

После премьеры несемся в Пулково, куда прилетает наша дочь. Лия, увидев нас вдвоем, визжит от радости и бросается к Адаму на шею. Отпустив няню, весь день проводим только втроем. Даже вчетвером — ведь с нами летний, солнечный Питер.

Сначала прогулка на катере по каналам и обед с видом на Казанский собор. Потом много-много разговоров, искреннего смеха нашей дочери и наших с Адамом наполненных смыслом взглядов.

Не верится, что у нас получилось.

И душевный трепет не отпускает.

Вечером, когда Адам уходит в душ, я пытаюсь уложить Лию спать. С любовью, какой на ребенка может смотреть только мама, разглаживаю пушистые волосы и периодически наклоняюсь, чтобы их поцеловать. Соскучилась.

— Мамочка, — шепчет Лия, прислушиваясь к звукам льющейся воды в ванной. Глазки хитро блестят. — А мы будем жить у папы? Правда?

— Хм… Я… не знаю.

Наверное, это само собой разумеется, но в моменте не нахожу, что ответить.

— Будем. Так папа сказал, — Лия шепчет, словно по секрету.

— Когда успел? — удивляюсь.

— Только что. Когда ты была в душе. Так… будем? — еще раз настороженно спрашивает.

— Будем, — я укладываюсь рядом, соединяя наши головы.

Счастье где-то в горле замирает. Больше не ждет подвоха или зла. Счастье во мне. Внутри. Правда, оно грозится выйти со слезами.

— Это хорошо, мамочка, — Лия хватает мою руку и начинает теребить пальцы. — Значит, я буду как все… Я так рада, что я буду как все.

— Что значит «как все»?

— Как все ребятки в моем садике, мамочка. Буду жить с тобой и папой. А не отдельно, как было раньше.

Я приподнимаюсь и смотрю на свою пятилетнюю дочь. В ее задумчивом выражении лица кроется что-то болезненное. То, что она никогда не показывала. Ни мне, ни, думаю, Адаму. Лия не выспрашивала, не закатывала истерики, не была нетактичной, что свойственно многим детям. Она не задавала вопросов и не была обузой. Слишком удобный ребенок. Во всем, чего не коснись.

Мой маленький и стойкий солдатик — Лия Варшавская!

— Ты мне этого никогда не рассказывала, милая! — дрожащим голосом говорю и прижимаю к себе свою девочку. Как же она это все переживала?

— То, что обычно мамочки живут с папочками? — дочка ласково гладит мое лицо и смотрит доверчиво, а затем тоже приподнимается и договаривает шепотом: — Я просто не хотела тебе это рассказывать…

— П-почему? — запинаюсь.

— Чтобы ты не расстраивалась, ведь у нас не так.

Я опускаю лицо и качаю головой.

Больше не сдерживаю слез.

Не могу сдержаться.

Вода в ванной комнате стихает. В тишине мои всхлипы еще больше слышны.

— Спасибо тебе, Лия… И прости меня, — еще раз обнимаю.

— Мамочка, ты плачешь?

— Да.

— Почему?

— От счастья.

— Разве можно плакать от счастья?