Чужие дети - Лина Коваль Страница 23

— Хорошего вечера, — кивает мой знакомый незнакомец с непроницаемым лицом и прячет ладони в карманах брюк. — Я пройду?

— Конечно, — делаю шаг в сторону. — Простите еще раз.

Вообще-то, я должна быть рядом с семьей — во втором ряду, но предпочитаю воспользоваться пригласительными, которые где-то достал Захаров. Так меньше внимания.

— Знаешь, кто это? — спрашивает Игнат, когда мы находим наши места в центре зала.

— Ты про кого? — делаю вид, что не понимаю.

Не уверена, что хочу знать, потому что и так слишком много уделяю внимания мыслям о незнакомом мужчине, который к тому же старше. Думаю, на пять-шесть лет точно.

— Тот чел, что вытащил тебя из моря…

— А? Нет, — мотаю головой и смотрю на носки полупрозрачных балеток. — Не знаю.

— Это А́дам Варшавский.

Что-то острое колет в груди.

Адам…

Варшавский…

Улыбаюсь, потому что ему очень идет, но тут же мрачнею: симпатичный владелец чудесного имени и завораживающей фамилии возвращается в зал. Не один. С ним красивая брюнетка, которую я уже где-то видела. Кажется, она… актриса.

Да… точно. Из Щепки.

— Он из Европы, — тихо продолжает Игнат. — Родился там, учился, хотя его мать — русская. В Москве в поисках крупных продюсеров. Есть у него идея одного полного метра, говорят, крайне амбициозная и перспективная.

— Он что-то уже снимал? — интересуюсь, разочарованно поглядывая на парочку.

— Только короткометражки и рекламу, Кать. Последняя, кстати, взлетела в соцсетях. Видела? Про жилой комплекс «Десятый континент»?

— О!.. Это где действие происходит в космосе? — смотрю на Игната, чтобы отвести наконец-то взгляд от объекта наших сплетен.

— Да, она самая. Варшавский очень достойно снимает, современно, актуально, я бы сказал. Хотелось бы даже когда-нибудь поработать с ним.

Спину будто кипятком обдает. Адам и его спутница садятся в кресла следующего ряда.

Прямо за нами.

Начинается премьера.

Первые пятнадцать минут я пытаюсь вникнуть в сюжет. Запомнить имена персонажей, проникнуться актерской работой и мастерством оператора, вжиться в кино, стать его частью, пусть и зрительной.

Дальше — оставляю эту затею, потому что сердце стучит как ненормальное, а спину, шею и затылок будто обливают керосином и поджигают.

Воспламеняется все. Горит.

— Топоржевский бездарно играет, — шепчет Игнат на ухо, интимно приобнимая. — Я бы лучше сделал.

— Конечно, — смотрю на однокурсника, а боковым зрением пытаюсь уловить, в какой позе сидит Варшавский со своей спутницей.

Обнимает? Держит ее за руку? Отстранен?

Ничего не вижу.

Неловко улыбаюсь и выпрямляюсь с облегчением, когда Игнат отодвигается.

Затем потираю шею рукой.

Когда начинается постельная сцена, вовсе не выдерживаю. Под возмущенный шепот Захарова вскакиваю с места и вызываю беспокойство в темном зале, потому что половина ряда поднимается, будто морская волна, чтобы меня выпустить.

Добравшись до туалета, наконец-то обретаю себя.

— Что с тобой происходит, Пух? — спрашиваю, глядя в зеркало.

Списываю все случившееся на бессонные ночи. На «Кинотавре» они редко бывают спокойными. Когда пульс выравнивается, выхожу из уборной и снова сталкиваюсь с Варшавским.

— Извините, — шепчу, собираясь обойти высокую фигуру Адама, но он преграждает мне путь и протягивает раскрытую ладонь.

Молча.

Вскинув глаза на сосредоточенное лицо, страшно смущаюсь.