Чужие дети - Лина Коваль Страница 54

— Вот только не нужно навешивать на меня чувство вины, — подаюсь вперед и чувствую аромат ветивера. — Ты захотел уйти — мы тебя отпустили. Совсем. Полностью, Адам.

— Ты отпустила! — обвиняет.

— Потому что мы были семьей. Я, ты и Лия. Кто тебе сказал, что это конструктор и он так работает? Почему ты вдруг решил, что, избавившись от меня, у тебя останется она?..

Я вижу, как он поворачивается к окну и смотрит на дорогу.

— Потому что я никогда не хотел от тебя избавляться…

— Хватит!.. — Кусаю губы, еле сдерживая слезы.

Актерский грим отдает горечью.

— И мне было очень сложно лишиться вас обеих.

— Боже… Замолчи… — всхлипываю.

Адам сидит неподвижно, все так же крепко вцепившись в ногу Лии и вызывая у меня внутри одно-единственное желание: разорвать эту связь, чтобы не видеть и не сожалеть о своих решениях и действиях, какими бы они ни были абсурдными тогда.

Все в прошлом, но…

Когда в нашем доме прогремел скандал и Адам был изгнан, я сходила с ума от ненависти к Ирине. Меня поглотила ревность: черная, безрассудная, мучительная до адской боли в груди.

Я изменилась, а неудовлетворенность собственной внешностью только подстегивала.

За один вечер женщина, которой я на протяжении года искренне сочувствовала, превратилась в заклятого врага.

Мне было противно ее увлечение Адамом спустя такое короткое время после смерти мужа — ни в какие серые схемы, о которых поведал Адам, как только мы немного успокоились, и тем более смертельную болезнь я не поверила.

Бред.

Меня открыто возмутило безразличие Ирины к тому, что она своими проблемами разбивает чужую семью с годовалой дочкой и вопиющая наглость вкупе с абсолютным отсутствием каких-либо человеческих принципов: ведь Варшавский, пусть и косвенно, был виновен в смерти ее супруга.

Это какое-то кощунство, которое мне никогда не понять. И вывод у нас с Аней был один: Ирина просто решила увести моего мужа, а я повела себя импульсивно и в решающий момент выбрала отца.

Мне казалось, Адам вернется. Вновь проглотит унижения от папы ради любви к нам с Лией. Как уже делал это.

Как делали все мы в Шувалово. И как продолжаем делать до сих пор.

— М-м-м… — стонет Лия во сне, привлекая к себе внимание, а, открыв глаза, смотрит то на меня, то на Адама и громко восклицает: — Па-па!..

Мое дыхание стопорится, в груди болезненно тянет, а лицо Варшавского каменеет, но он быстро справляется.

— Иди сюда, Лия, — мягко тянет дочь на себя.

— Папа, — повторяет она, переползая вперед в одном ботинке. — Я знала, что ты приедешь. Знала.

Восторг в ее голосе ломает все преграды, которые я могла бы воздвигнуть между ними. И да, я мстительная и бесчувственная, но игнорировать искреннюю радость собственного ребенка не в силах.

— Я приехал.

Голос Адама взволнованный и надтреснутый.

— А я знала. Бэлла дразнилась, что у меня нет папы, но я ей не верила. Никогда не верила.

— Кто?

— Бэлла. Моя сестра. Она бывает злючкой.

Я прикрываю рот ладонью и сквозь набегающие слезы смотрю, как Лия обнимает отца за шею. У них с рождения была невидимая связь. Даже раньше. Стоило Адаму погладить мой живот, как дочь отвечала ему уверенным пинком.

— Я так счастлива, что ты приехал, папа! — как ни в чем не бывало признается Лия.

Ее радостное лицо оказывается в мужских ладонях.