Маленькая женщина Большого - Мария Зайцева Страница 70

32. Большой. Эмоции после края

В моей жизни, вроде бы и недолгой, а, если оглянуться, то охренеешь, сколько лет в реале прошло, было многое.

Очень многое.

Наверно, на десять обычных жизней хватит того, что мне за эти практически пятьдесят случилось пережить.

И пострашнее сегодняшней ситуации случались, чего уж там.

Одна Чечня чего стоит, особенно, когда первый раз, восемнадцатилетним срочником попал.

Память — странная штука, конечно.

Вроде, и забылось все, дымкой покрылись, словно и не со мной было… Но стоит закрыть глаза и поднапрячься, тут же в голову картинки приходят, да подробные такие. И БТР-ы с гусеницами в человеческих кишках, и черные провалы окон жилых домов, и двое мертвых парней, милиционеров, до последнего защищавших отдел милиции с оружейкой, и так и не пустивших туда никого. И лица моих друзей, таких же молодых, как и я, только менее удачливых…

Они навсегда молодыми остались.

А я — постарел.

И после возвращения оттуда радостно хапал воздух свободы. Полной грудью.

И уже другие картинки.

Стволы, разборки, мамины глаза, одновременно радостные, потому что живой, и тревожные, потому что молодой и дурак.

Любовь, первая, дикая, безумная.

Ревность, настолько страшная, что голову отрубило.

Я и не думал, что могу так ревновать, так с ума сходить…

Глаза моего приятеля, Макса. Его взгляд на Лару. Моя ярость. Белая. Без всполохов. Мы дрались тогда с ним, дико, до смерти.

Я Лару чуть больше недели знал, а убивать за нее был готов.

Тогда, после войны, это как-то легко давалось, просто…

Потом зона.

Ломка, ощущение дикой вины перед мамой в первую очередь. Бешенство, когда узнал про то, что Лара бросила, свалила.

И потом, после… Тоже много, очень много чего было.

Но сейчас я смотрю на свои пальцы и не понимаю, почему они подрагивают.

Ситуация-то — не самая критичная была.

Конечно, Воробушек за спиной — это напряг в тройном объеме, потому что неучтенная переменная, которая может в любой момент переменить все.

Но, в целом, автомат не пугал, морды уголовные тоже.

Я бы решил вопрос, без базара.

Но фронтовик Семеныч успел раньше меня. И решил по своему.

Вот удивляют и восхищают меня эти люди! Столько жизненной энергии в них, столько воли!

То, что ружье заряженное у постели держал, не удивительно, на самом деле.

Тут это в порядке вещей, особенно у сельских жителей. У нас волки водятся, медведи, рыси. Да и кабаны ходят такие, что их даже волки стороной обегают. Так что ружье — это предмет первой необходимости.

И рука не дрогнула у старика. Опыт, значит, имеется серьезный.

Надо бы выяснить, какого хрена ветеран войны один живет в таких условиях. И условия эти поменять.

И вообще…

Проехал я сегодня по дороге этой с Воробушком, охренел немного. Многодетная мать живет в такой развалюхе. И без помощи, практически!

Ветеран войны, инсультник, вообще на отшибе! До него весной и осенью не добраться даже на вездеходе! Это как? О чем местные власти-то думают?

С губернатором края я тут пару месяцев назад на охоту ездил, надо будет созвониться или встретиться, уточнить, что вообще делается для людей здесь. А то прямо как-то не по себе…

Я стою на крыльце, смотрю на красный, кровавый закат, курю.

В доме слышен тихий, спокойный голос Воробушка, о чем-то разговаривающей с Семеновичем.