Наша навсегда - Мария Зайцева Страница 79

Демид Игнатьевич кивает и нажимает на просмотр.

В полном молчании мы следим за людьми, празднующими Новый год. Меня тогда еще в помине не было.

Надо же… Так странно…

Многих из этих людей уже нет в живых. От них остались только надгробья с пафосными надписями. А тут, на записи, они улыбаются, шутят, разговаривают… Целуются, вон.

Моя будущая мама целуется с высоким парнем.

Я смотрю, как он тискает ее, как жадно сжимает своими большими татуированными лапами…

— С Большим пришла, значит, — комментирует Бешеный Лис.

Камера перепрыгивает на начинающие бить куранты, все поздравляют, затем резкое переключение на съемки на улице, салют в темном небе, какие-то игры в снегу, валяния и визги девчонок.

Но, как я ни вглядываюсь, больше не вижу ни маму, ни ее спутника.

И Лешка своих тоже не видит.

Запись обрывается резко, словно тот, кто снимал, задолбался, вырубил камеру и отправился праздновать со всеми.

Мы какое-то время сидим молча.

Я растерянно таращусь в потухший экран, Лешка смотрит на свои сцепленные пальцы, Лис мягко, утешающе гладит меня по ладони, а его отец спокойно разливает по четвертой.

— Давайте, ребят, — кивает он на стол, — за то, что было. Это было… Сложно. Но очень весело.

Мы молча пьем.

С непривычки алкоголь мне немного ударяет в голову, хоть и не пью я наравне с мужчинами, а просто губы промакиваю, но, видно, все равно хватает.

В висках чуть стучит, словно кровь быстрее начинает бежать по венам, а перед внутренним взором — лицо мамы. Молодое, счастливое.

Абсолютно счастливое. Надо же, она умела так улыбаться.

Она была когда-то такой же, как я.

Беззаботной и верящей, что у нее все будет хорошо.

Обязательно будет!

На глаза наворачиваются слезы, и я, не сдержав их, шмыгаю носом.

Ко мне тут же поворачиваются Лис и Лешка, одновременно тянутся:

— Маленькая…

— Малышка, ты чего?

И от этой их искренней обеспокоенности, мне становится еще хуже. Слезы льются по щекам, и удержать их невозможно.

Секунда, и я рыдаю, уткнувшись в грудь Лешки, а Лис утешающе гладит меня по спине, что-то бормоча, успокаивая.

А я…

Я оплакиваю ее, ту девчонку на записи. Ту, которая верила. Это так больно почему-то…

Но мои мужчины не дают мне погрузиться в эту боль, гладят, что-то бубнят одновременно тревожными голосами, тепло прижимаются, даря опору.

Под этим двойным напором я и в самом деле быстро прихожу в себя, вытираю лицо влажными салфетками, потом Лис провожает меня в туалет умываться и выдыхать.

— Не закрывайся только, малышка, — говорит он, — я тут подожду.

В туалете я пару минут смотрю на себя в зеркало. Ищу и нахожу знакомые черты. Я похожа на нее.

Оказывается, очень похожа.

Не на ту безумную располневшую и рано постаревшую женщину, что лежит сейчас, привязанная к больничной кровати.

А на ту веселую и счастливую девчонку с записи, улыбчивую, тоненькую, влюбленную.

Она светилась ведь. Радовалась. И ждала от жизни чего-то чудесного.

Ничего не напоминает, Вась?

Пять лет назад я была такая же.

Счастливая и влюбленная.

И даже больше, чем та девушка на видео. Потому что у меня поводов для счастья было больше! Меня любили двое офигенных парней. У меня было счастливое будущее, много-много планов! Я пела со сцены! Я училась! Я любила!

Я умываюсь, словно хочу смыть с себя тот морок чужой судьбы, несчастливой судьбы, который сейчас примерила на себя неосознанно.