Запретная для Севера - Ария Гесс Страница 91

Снимаю с себя пиджак и накидаю ей на плечи. Внутри все беснуется, протестует, кричит о том, что многолетняя слепота — лишь моя вина. А теперь ещё и это…

— Она… она сказала, что смерть Германа не останется безнаказанной. Сначала он, потом твой отец. Сказала, что я ведьма, змея, которая заставляет тебя играть под свою дудку.

Я усмехаюсь, чувствуя, насколько же отчасти права была домоуправляющая. Впредь я буду верить лишь женщине, которую люблю.

И в первую очередь я буду верить ей, потому что верю себе.

Моё сердце выбрало ее среди тысячи других, и это значит только одно… Серафима Одинцова моя… Моя жена, моя слабость, моя бесконечная боль, потому что держать ее возле себя — значит обрекать ещё большей опасности. А я не то что кому-то, я даже себе больше не позволю ее расстроить и не прощу то, что уже успел сделать.

— Сима, — мягко отстраняю ее от себя, помогая сесть на кровать. — Как ты себя чувствуешь?

— Если не считать того, что меня чуть не убили, то вполне сносно.

— Ну если учесть то, что я застал, то тебя бы точно не убили. Слегка положение у неё неудобное было.

Она смотрит на меня с каким-то странным выражением лица. Я даже сразу понять не могу, что оно значит, пока она не начинает говорить:

— Ты сейчас пошутил, что ли? Глава севера, самый холодный и безжалостный мужчина на свете может шутить?!

— Ну, — тяну я, закатывая глаза, — возле нас труп лежит, ты дрожишь рядом, что мне ещё делать?

Она улыбается, а потом вскидывает голову и смотрит на меня пронзительным взглядом.

— Например, поцеловать меня, — режет без ножа своими словами моя… жена.

Замечаю за ее спиной подоспевшую охрану и киваю им, чтобы вышли, а потом собираюсь встать, но она перехватывает меня и обнимает за шею, заставляя стоять возле неё сгорбленным. Мои руки висят по швам, не осмелясь обнять ее в ответ. Каждое моё прикосновение — боль. А я не могу больше видеть, как она страдает.

— Обними меня, Северин, — трется щекой о мою щеку искусительница. — Обними…

И я бы хотел… я бы все сделал, чтобы эти руки, которые причинили ей боль, посмели прикоснуться к ней. Но не могу. Не позволю.

— Ты должна уехать, Серафима, — говорю ей то, что лезвием проходит по венам. Противлюсь всем сердцем, но понимаю, что больше лишать ее свободы не буду.

Она резко отшатывается от меня, а потом смотрит шокировано.

— Что значит уехать? Куда?

— Я позвонил Огнеяру. Его отец и твоя мама несколько дней прорываются через моих людей, чтобы достать тебя. Сегодня я им это позволю. Ты уедешь с Ринатом и Еленой далеко. Туда, где нет мафии, туда, где ты будешь спокойна, туда, где твое сердце обретает покой.

Серафима

— С чего такие перемены? Почему я должна это делать? Разве ты не считал меня обманщицей, разве не говорил, что я убийца твоего брата?! Разве не хотел отомстить?!

Его лицо снова становится каменным, а голос леденеет.

— Я больше не хочу говорить об этом, Серафима. Я отпускаю тебя. У тебя всего один шанс уйти. Либо остаться моей рабыней до конца своих дней.

Я мотаю головой, не веря в его слова. Он обходит меня, открывает дверь и приказывает своим людям убрать тело домоуправляющей.

— Вакансия новой служанки освободилась. Подумай, захочешь ли ты занять ее место, — говорит он через спину, а потом закрывает дверь.