Операция «Пепел» - Валерий Барабашов Страница 18

— Ладно, бери, ешь, – зло говорила она. – Раз тебе невтерпеж, раз ты на такое решился, нож на женщину поднял. Но дай и ты слово, что никому ничего не скажешь. Если узнает мой парень… Я даже представить себе не могу, что он с тобой сделает!

— Я – это могила, Танюш, – как можно увереннее произнес Реут. – Уж кому-кому, а мне язык за зубами ой как крепко держать надо. Я же сидел. И за это самое.

— Сволочь ты. – Татьяна продолжала раздеваться. – И зачем таких выпускают? Ты же зверь.

— Зверь. И сволочь, – согласился Реут. – Но как иначе такую, как ты, трахнуть, Танюш? Ты пойми. Ведь ни за что тебя не уговорить, ни за какие деньги.

Она не ответила. Молча сняла нижнее белье, подняла юбку.

— Хватит?

— Все снимай, Танюш, все! В кабине тепло, не замерзнешь. Да и я не дам. – Реута трясло – тело Глуховой просто лишило его дара речи. Он, конечно, и предполагал, что оно роскошно и идеально сложено, но одно дело предполагать, а другое – видеть. Белое, налитое здоровьем и жизненной силой, в идеальных пропорциях… Есть настоящие фемины в русских селеньях, есть!

Сейчас на Татьяне ничего не было. Она, закрыв глаза, отстраненно полулежала перед Реутом, подложив под голову свою одежду, а он рассматривал ее, гладил большие сочные груди, пышные тугие бедра. Какую же прелесть сотворил Бог! И есть ли на земле что-нибудь прекраснее женщины?!

— Быстрее! – скомандовала Татьяна. – Мне холодно.

И добавила вскоре, скрипнув зубами:

— Тварь! Ах, какая же ты тварь!

Тварь разумно промолчал, торопливо спустил штаны, погрузился в блаженство. Кидая задом, шептал ей в лицо:

— Какая ты… Какая ты…

На скуле Глуховой синел уже кровоподтек, Реут тихонько, бережно дул на него, успокаивал:

— Это ничего, Танюш, это пройдет. Ты прости меня, ладно? Погорячился. Да и ты тоже хороша – обзываться стала, оскорблять. А разве можно обижать мужчину, который тебя боготворит? Ты же думаешь, что я просто так говорю, а я в самом деле…

— Подонок ты, а не мужчина. Быстрей, я сказала!

— Ну не торопись, лапушка, дай насладиться. Когда еще подфартит?! Не часто такое бывает… не часто… О-о-ох!

Реут затих, лежал на Глуховой, отдыхал, и Татьяна взялась спихивать его.

Села, стала одеваться.

— Послушай, Реутов, а не ты ли девочку эту… как ее… Пастухову, в неизвестность отправил? Идет же разговор, что она, вот как и я, села на дороге в попутку.

— Я, – просто сказал Реут. – С праздником вас всех поздравил. Ты же помнишь, седьмого марта она пропала. А ты как про это узнала? В газете прочитала, да?

— А-а-а-а-а! – что было сил закричала Глухова, стала биться в дверцу, закрывалась от Реута одеждой, пряталась от его безжалостного лютого взгляда. Она только сейчас ощутила холод смерти, поняла, что он сказал правду насчет Пастуховой, что и ее, Татьяну, ждет та же участь. – Помогите-е-е! Люди-и-и!

Но кто бы сейчас мог услышать ее на глухом берегу, в зарослях ив, вдали и от шоссе, и от грунтовой дороги, ведущей в ее родную Песковатку?!

Реут схватил ее за горло, стал душить. Татьяна отчаянно сопротивлялась, все норовила поцарапать ему лицо, но Реут довольно ловко и легко уворачивался от ее острых крашеных ногтей – его руки были гораздо длиннее. Тогда она стала плеваться – это добавило ему сил и злобы. Реут теперь не только душил ее, а стал бить женщину головой о дверцу, надавил мощным коленом на грудь, хрустнуло ребро.