Журналист. Фронтовая любовь - Андрей Константинов Страница 286

— А где ты с ним познакомился?

— В Афганистане. Году эдак… В каком году к власти пришел Хамид Карзай? В 2004-м?

— Понятия не имею.

— Да, точно. В 2004-м они приняли новую Конституцию и провели первые президентские выборы. Вот на их освещении мы с Гжежеком и пересеклись.

— Так он тоже когда-то работал в поле?

— Еще как! У Гжежека за плечами горячих точек, пожалуй, поболее чем у меня наберется. А за серию репортажей из Сербской Краины его наградили орденом Томаша Гаррига Массарика 3-й степени. По чешскому статуту выше только орден Белого Льва.

— А как давно он на «Евроньюсе»?

— Устроился в местное бюро вскоре после рождения дочери, – Митя усмехнулся. – Марта поставила жесткое условие: я тебе рожаю дочь, но за это ты переходишь на тыловую работу. Такой вот грубый шантаж.

— И никакой не шантаж! Я ее прекрасно понимаю… Да, а что за Лору он упомянул перед уходом? С которой вы якобы расцеловались в зале?

— Почему якобы? Натурально расцеловались. Лора Бернстайн, моя знакомая журналистка. Из «Гардиан».

— Понятно. С учетом твоих предпочтений, наверняка какая-нибудь тридцатилетняя брюнеточка с во-от таким бюстом?

— Обижаешь! На самом деле она – двадцатилетняя блондинка во-от с такими ногами… Э-э, мать, да ты, никак, ревнуешь?

— Вот еще! Много о себе воображаете, господин Образцов!

— Это да, – невинно подтвердил Митя. – Водится за мной подобный грешок.

— Russians! Congratulations! You are super! – проходя мимо их столика, весело прокричал основательно загрузившийся коллега. Судя по цветам бейджика – серб. Судя по направлению движения – держащий курс в уборную.

— Хвала, брате. И ми те волимо! [145]

Так и есть – серб. Коллега резко притормозил, расплылся в довольной улыбке и уже взялся было перестроить маршрут внутреннего навигатора, но… желание облегчиться оказалось сильнее.

Элеонора взяла в руку недопитый бокал.

— В самом деле, давай за нас? Суперских?

— Прекрасный тост! – с интонацией киношной «мымры» согласился Митя.

Выпив, он скептически посмотрел на стоящую на столе лауреатскую статуэтку, аллегорического смысла которой они с Элеонорой, сколь ни ломали головы, так и не смогли разгадать.

— Интересно, за сколько ее можно загнать?

— Размечтался! По возвращении велено сдать в «комнату славы».

— Понятно. Понты дороже денег. Но, если честно, я рассчитывал, что к этой штуковине будет прилагаться чек.

— Премия называется «Honest journalism». А разве в наше время бывает честная и чтоб за деньги?

— Хм… Я как-то об этом не… Надо будет при случае погуглить альтернативный вариант.

— Какой вариант?

— Что-нибудь типа «Sale journalism». Журналистика продажная. Уж там-то я бы наверняка…

— Снова он! – вздрогнув, напряглась Элеонора. – И, похоже, идет к нам.

— Кто?.. А, твой таинственный воздыхатель в синем костюме!.. Спокойно, Маша, я Дубровский!..

Навскидку мужчине можно было дать лет 45–47. На самом деле, возможно, что и моложе, но точной возрастной идентификации мешали обильно посеребренные сединой виски и сухой, цепкий взгляд, вызывающий неприятное ощущение щекотки. Лицо с немного кривым (боксерским) носом было угрюмо. На лацкане темно-синего пиджака красовался крохотный винтовой значок со стилизованным из букв WSU изображением ягуара [146], из чего почти наверняка следовало, что мужчина – американец.