Левая рука ангела - Валерий Шарапов Страница 32

— Ну, как прикажешь, товарищ майор…

На следующий день Заботкин позвонил на мой рабочий телефон и обрадовал:

— Возвращение блудного сына. Абраша возник на горизонте.

— Говорил с ним? – заинтересовался я.

— Пока нет. Хотел тебе предложить поучаствовать в диспуте.

— Я-то там зачем? Он же тебе обещал рассказать. Так что аккуратненько, вежливо подведи его к теме и вызнай все.

— Это ты его плохо знаешь. Он сдаст назад и объявит, что или вообще ничего не говорил, или его неправильно поняли, или с бодуна брякнул что-то несусветное. Болтливость его волшебным образом исчезает с протрезвлением.

— Кто из нас психолог?

— Я. Вроде бы. И как психолог даю картину маслом. Твое присутствие его дисциплинирует. У него к органам пиетет. Да что там – боится вас, как огня. И утаивать от целого майора государственной безопасности ничего не будет, – заверил Заботкин горячо – я так понял, ему почему-то страшно не хотелось одному тащиться к журналисту.

— Это если есть что утаивать.

— Вот и узнаем. Вечером и заедем. Думаю, к тому времени не напьется до своих любимых зеленых чертей.

— А если напьется?

— Вряд ли. Он содержательно живет только в запоях. А между ними – длинные серые будни. Вот сейчас у него черная полоса сплошной трезвости. В общем, тоска…

За делами день неуклонно катился к закату. Ну что, пора!

В такую мерзкую погоду тащиться вечером никуда неохота. Домой бы. Испить чая с баранками. Дрыхнуть на продавленном диванчике или предаваться этой самой вездесущей тоске, которая одинаково успешно косит и пьяниц, и трезвенников. И которая меня не только не отпускала, но укоренилась, стала какой-то привычной и даже вроде бы и родной. Интересно, буду сожалеть от расставания с ней? Если, конечно, она когда-нибудь меня покинет.

Я натянул шляпу, плащ и галоши. И устремился в дождь и слякоть.

Знакомый желтый «Москвич» приткнулся к обочине в самом начале улицы Петровки, недалеко от семиэтажного готического здания ЦУМа – это бывший дореволюционный торговый дом «Мюр и Мерилиз». Заботкин сидел за рулем и что-то отстраненно строчил в тетради.

— Привет, писарь, – постучал я в боковое стекло.

В ответ ноль внимания. Да что же это такое!

Я постучал еще раз. Психолог вздрогнул, поднял на меня очумелые глаза, будто очнулся. Бросил на сиденье тетрадь. Вылез из салона под дождь и виновато произнес:

— Да тут одна мысль по работе в голову пришла.

— Ну да. Есть мысль, и ты ее думаешь. Бывает. Ну что, поехали!

— Давай в машину. Тут недалеко.

И действительно, ехать далеко не пришлось. Журналист проживал в самом центре города, в одном из кривых и горбатых московских переулков. Жил не как все, то есть не в приличной коммуналке, а в шикарной однокомнатной квартире, точнее, закутке метров десять и кухней метра два. Но зато там были сортир, ванная и газовая колонка. Известный журналист все же. А еще в его закуток был отдельный вход – прямо со двора.

Во дворе сосредоточенно гонял метлой лужи по асфальту, сгребая набухшие листья, колоритный огромный дворник-татарин в фартуке. Он с подозрением посмотрел на нас и недружелюбно осведомился:

— К кому?

— К Абраму, – ответил психолог.

— Дома ваш пьяница. Будете пьянствовать и шуметь – милицию позову.

— Не будем. Обещаю, – заверил Заботкин.

— Обещалкины, – забурчал татарин и вернулся к своему занятию, предварительно гордо поправив дворницкую бляху на груди.