Отстойник душ - Денис Нижегородцев Страница 107

Но потом все же добавил: мол, Геращенков — не дурак и лишней ответственности на себя брать не будет. В том числе и за гипотетический побег Двуреченского. Согласно протоколу, ответственность за это будут нести те, в чьем времени и ведении находится дезертир.

А Бурлак не сдавался:

— Сан Саныч, ты ж сам понимаешь: дорога длинная, еще минимум две недели куковать на пароходе, плюс не самые благоприятные погодные условия, шторма, качка, «Титаник» на этом же маршруте в прошлом году утонул.

— Не бойся, в этот раз точно не сбежишь, — Монахов сказал это настолько уверенно, что Бурлак даже удивился:

— Это еще почему?

— А потому… Есть у нас и тяжелая артиллерия…

Словами Монахов не ограничился. Вскоре они прибыли на Эллис-Айленд и через дырку в заборе могли лицезреть прелюбопытнейшее действо. Здоровяк с мускулами, как у быка, легко раскидывал по сторонам нескольких мелких людишек, включая офицера иммиграционной службы. И все это походило не то чтобы на драку, а скорее на какой-то цирк, ну или реслинг. Последний уже начал завоевывать мировое признание, хотя до Халка Хогана и Дуэйна Скалы Джонсона[78] было еще далеко.

И вот среди этого хаоса Бурлак вдруг узнал старого знакомого.

— Дуля! — воскликнул он, не в силах сдержать эмоций.

Услышав свое прозвище, здоровяк обернулся. И только тогда получил удар — вероятно, первый за все время драки, да еще и в спину. Зарычав, как лев, он вновь кинулся на тех, кто пытался его успокоить. И никто сейчас им бы не позавидовал.

Да, это был тот самый Дормидонт Лакомкин по кличке Дуля, изначально самый сильный человек в банде Казака, а затем секретный агент Московской сыскной полиции, бок о бок с которым служили во время Романовских торжеств и Монахов, и Ратманов, и Двуреченский. Подбиралась прежняя компания почти что в полном составе, за исключением того, что некоторые из перечисленных делили одно тело на двоих.

4

Едва сели на пароход, как Монахов передал тело Двуреченского Дуле, сослался на недосып и отправился передохнуть. Впрочем, этого следовало ожидать. Его бесчеловечный график, одновременно на нескольких службах, работающих на разные времена, иного давно бы уже свел в могилу. А этот ограничился непроходящими кругами под глазами да тихим голосом, который, впрочем, многих пробирал до печенок. Что касается сна, кажется, лишь во время трансатлантического перехода офицер охранного отделения, СЭПвВ и один из лидеров партизан времени только и мог отоспаться. Интересно, хотя бы по линии охранки ему дали официальный отпуск? Небось, коллеги потом закидают вопросами: а как там в Америке? Хорошо ли отдохнул? Прислал бы хоть открыточку? А жена с детьми довольны?

Но ничего из этого спросить не получилось. И перед телом Двуреченского, подмяв под себя сразу пару шезлонгов, разлегся гигант Дуля.

— Дормидонт? Много залога за тебя Монахов заплатил?

— Ага, — промычал тот, улыбаясь летнему солнышку.

— Ага — это до пяти тысяч или больше?

— Ага, — был тот же ответ.

— Это поэтому мы плывем домой не в каютах первого или второго классов, а в трюме?

— Может, и поэтому, не могу знать!

Дуля никогда не был особенно словоохотливым. Зато кому угодно умел намять бока. Бурлаку в теле Двуреченского вспомнилось, как в конце прошлого года подручный Казака едва не прикончил его самого, то есть Ратманова. По приказу, конечно, не сам. И даже улыбался, как наивный маленький ребенок, выполняя свою миссию. Дулю невозможно было не любить, это был хороший, добрый человек, почти как Марк Крысобой[79]…