Зуб мудрости - Лэй Ми Страница 118

— Искусство – оно, выходит, совсем другое дело…

* * *

Тем временем с других фронтов приходили победные сводки: освобождение страны было не за горами. Перед Сяшанем стояла задача поскорее оправиться от войны и восстановить производство. Но полковника это лишь злило. «Солдат живет ради войны! – ворчал он. – Какое еще производство? На хрен оно надо?»

Ему не терпелось снова ринуться в горные бои, «раздавить еще пару гадов» и захватить новые города. Все в этом особняке – да и во всем городе: асфальт, трамваи, европейские рестораны – вызывало у него омерзение. Даже солдаты стали раздражать. «Вот взять того же Ван Баошуаня, – думал полковник. – Раньше был простой, надежный боец… А теперь, гляди-ка, даже руки мыть начал!»

Ван Баошуань, конечно, не стал чистюлей – просто добавил себе новую обязанность: ежедневно ухаживать за художественными ценностями. Как только выдавалась свободная минута, он брал ведро с тряпкой и шел вытирать пыль. Позже перешел на метелку из перьев – писарь объяснил, что картины водой мочить нельзя.

Постепенно это помещение стало самым чистым местом во всем штабе. Все аккуратно разложено, пианино начищено до зеркального блеска. А потом, под руководством писаря, Ван Баошуань научился включать граммофон.

Первый раз он нервничал так, будто готовился к атаке. Когда писарь собрался ставить пластинку, Ван Баошуань вдруг замахал руками:

— Погоди!

Он лихорадочно пригладил волосы, поправил пилотку, застегнул все пуговицы и только тогда торжественно уселся на ящик:

— Теперь можно.

Писарь смеялся, глядя, как тот завороженно следит за вращающейся пластинкой.

— Дыши, – шептал он. – Это же не наступление.

Но Ван Баошуань не слышал. Его учащенное дыхание постепенно выравнивалось, напряженная поза расслаблялась, а глаза будто затягивало дымкой. Когда музыка стихла, он выдохнул, будто после пятикилометрового марш-броска с полной выкладкой, – и обмяк всем телом.

Писарь выключил граммофон:

— Ну как, Баошуань?

— Неплохо… – ответил тот все еще отсутствующим голосом.

— Что-нибудь понял?

— Да нет… – Ван Баошуань слабо махнул рукой. – Просто… плакать хочется.

Писарь усмехнулся, аккуратно убирая пластинку:

— Это «Патетическая симфония» Чайковского.

С того дня Ван Баошуань стал, пожалуй, самым занятым человеком в штабе. Чистка картин, их созерцание и прослушивание грампластинок превратились в тайный ритуал, который он совершал, лишь оставаясь в одиночестве. Это сделало его подозрительно-скрытным. Но больше всего изменилось выражение его глаз – куда-то делась революционная бдительность, решительность и твердость бойца. Взгляд стал умиротворенным, мягким, даже ленивым.

Полковник, как опытный охотник, сразу заметил перемены.

«Вот ведь мразь! – мысленно ругал он своего бывалого солдата. – Неделя в городе – и уже размяк!»

Решив, что дальше так продолжаться не может, полковник вызвал Ван Баошуаня на серьезный разговор. Тот состоялся – если можно назвать разговором яростную ругань с битьем кулаком по столу. Суть сводилась к одному: «Ван Баошуань, ты на краю пропасти! Контра переманивает тебя на темную сторону! Одумайся, пока не поздно!»

Солдат стоял по стойке «смирно», но взгляд его был туманным. Когда полковник выдохся и уже собрался прогнать его, Ван Баошуань вдруг спросил: