Загадка неприкаянной души - Ирина Грин Страница 118

— Я тоже принес! – вспомнил Щедрый. – Эту, как ее, леди на черешне.

— «Белую леди»? – радостно всплеснула руками баба Уля. – Мой вы золотой! Пойдемте на кухню.

Кухня оказалась большой, до отказа набитой всяческой разномастной мебелью.

— Вот, видите. – Пухлая ручка легла на шкаф из светлого дерева, весь покрытый завитками тонкой резьбы. – Это бабушки Свята шкаф. Святослава Дмитриевича то есть. Он мне его подарил, когда бабушки не стало. Думаю, покойница в гробу при этом перевернулась – уж очень она шкафчик этот любила. Все начищала, намывала. Вы даже не представляете, как трудно за ним ухаживать – пыль забивается в резьбу и…

«Правило Парето в действии», – с тоской подумал Щедрый, кивая с самым что ни на есть умным видом. Он прикидывал свои дальнейшие действия. Перво‑наперво надо дать отбой своим новоракитинским помощникам, которые продолжали просеивать население в поисках людей, видевших Еву десятого февраля. Во‑вторых, доложить о новых обстоятельствах начальству и узнать, что делать дальше, – либо возвращаться домой, передав полученную информацию местным органам, либо продолжать вести дело, заручившись их поддержкой. В любом случае, и это уже в‑третьих, нужно ехать к местным коллегам. А в‑четвертых, неплохо бы поговорить с коллегами Евы. Может, они что-нибудь знают.

— …видите, как здорово? – Баба Уля продолжала тыкать пальцем в шкаф, и Щедрый понял, что упустил часть рассказа. – Поэтому я и говорю, что не могла она с ножом на Настю наброситься. Настя та еще врунья, ей соврать, что вам стакан воды выпить. Кстати, чай будете?

От чая Щедрый отказался, хотя и не без сожаления.

— Вы говорите, что Анастасия Щербакова часто сюда приходила. А не знаете, в квартиру она заходила?

— Точно нет. У нее и ключей не было. Девушка какая-то приходила.

— Что за девушка? – насторожился Щедрый.

— Ева сказала, что родственница.

— Больше ничего не сказала?

— Нет, точно нет.

— Может, это была Людмила, дочка Щербакова?

— Ну что вы! Милочку я хорошо знаю. То еще яблочко, упавшее рядышком с маменькой. Такая же расчетливая дрянь.

— Значит, к Еве приходила какая-то родственница. Точно родственница? Может, из колледжа?

— Чего не знаю, того не знаю. Мне было сказано – родственница. А что на самом деле, кто их, нынешнюю молодежь, поймет. Во всяком случае, на Еву совсем не похожа. Евочка наша белая розочка, нежная, настоящая. Была розочкой.

— А родственница? Не настоящая?

— Ну да! Губищи – во! Ресницы – до бровей. Брови будто углем намалеваны. Ну не может быть у приличной девушки таких бровей. Сама маленькая, толстая. Не девка, а сплошное недоразумение.

— И когда она последний раз приходила?

— Да вот как раз перед тем, как все это произошло.

— Что произошло?

— Сначала подъехало такси. Ева вышла, еле на ногах держится, села в машину, уехала. Вернулась где-то через час. Бледная как покойник. Хотя сейчас покойникам в морге макияж делают. За деньги, конечно. Называется та… забыла. Какой-то косметолог. Румяна накладывают, губы красят. Ужас!

— Ева бледная приехала, – постарался вернуть разговор в нужное русло Щедрый. Куда там!

— Недавно хоронили в соседнем доме Антона Емельяновича, так, не поверите, ему тоже щеки намазали тональным кремом, а губы – помадой. Светлой, конечно, не яркой. Но все-таки! Он дядька солидный, на заводе у нас профсоюзами заведовал когда-то. Оживи он в этот момент, со стыда бы сгорел!