За седьмой печатью - Евгения Якушина Страница 12

Аркадий Петрович и Софи познакомились на приеме у предводителя уездного дворянства, которому первый принес на рассмотрение проект организации сельских амбулаторий, а вторая – проект женского училища для девочек мещанского сословия. Хотя обе задумки попали под сукно, визит к председателю земской управы оказался для молодых людей судьбоносным. Покинув присутствие в обществе друг друга, они до позднего вечера гуляли по городу и вели пылкую беседу о необходимости становления системы общедоступного среднего образования и массовой медицины. Софи рассказала Зорину, как после окончания общеобразовательных курсов профессора Герье два года подряд открывала в Милюкове класс для детишек из ближайших деревень, где сама учила их грамоте, арифметике, азам истории и естествознания, а Зорин в ответ поведал про свою работу в больнице при уездном доме призрения. Через неделю Аркадий Петрович пришел в дом Рудневых просить у Софьи Николаевны руку и сердце, а у Александры Михайловны – благословение на брак с ее дочерью. И согласие, и благословение были получены, а свадьбу назначили на ближайшую осень.

Приезд гостей ожидался к вечеру, на который был назначен парадный ужин.

Митеньке милюковские собрания с некоторых пор совершенно разонравились. Разговоры ему казались скучными, а больше всего раздражало отношение к нему гостей, их покровительственный тон и нарочито преувеличенное внимание к его мнению. Единственными, кто воспринимал Митеньку всерьез и обращался с ним естественно, были Константин Павлович и Рихард Яковлевич.

Сегодняшнего собрания Митенька особенно страшился, поскольку предвидел неизбежный разговор о его дальнейших планах на жизнь, которые он ни с кем обсуждать не хотел, особенно потому, что планов-то у него как раз и не было.

К вечеру выяснилось, что несносный Белецкий приготовил ему еще одну неприятность: в гардеробной Митенька обнаружил для себя новый визитный английский костюм, в котором, по непререкаемому мнению наставника, должен был явиться к ужину.

— А в чем же вы, Дмитрий Николаевич, собирались к людям выйти? В мундире гимназическом? Так вы уже больше не гимназист, – безапелляционно заявил Белецкий на неубедительные возражения Митеньки. – Вы взрослый человек, Дмитрий Николаевич, извольте одеваться и вести себя, как пристало взрослому благородному человеку.

Пристыженный и находящийся в полном раздрае чувств Митенька подчинился, безропотно позволив Белецкому поправить себе воротничок, поддернуть манжеты и дважды перевязать галстук.

— Schön! [10] – заключил воспитатель.

Митенька, уныло разглядывающий в зеркале свое отражение, мнение наставника не разделял.

Внешностью юноша больше походил на мать, чем на покойного отца. Среднего роста, даже чуть ниже, был он хрупок сложением и при этом невероятно красив лицом. Его точеные, словно у античной статуи, черты, обыкновенно спокойные и немного меланхоличные, обрамляли слегка волнистые волосы цвета холодного золота. Глаза Митеньки, как и глаза Александры Михайловны, были великолепно большие, чуть серее, чем у матери, с тем же туманным, рассеянным взглядом, который в один момент мог сделаться пронзительным, проникающим в самую душу и гипнотически завораживающим.

Сам Митенька о своей красоте не подозревал и, более того, считал свою внешность сущей напастью, из-за которой ему вечно выпадало играть девиц в спектаклях театрального гимназического кружка. Теперь же, одетый в новый, с иголочки, костюм, он и вовсе казался себе дурацким карамельным кавалером с рождественской открытки.