Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский Страница 122

Он задумался, на лбу его прорезалась вертикальная морщина. Спустя несколько секунд лицо надворного советника озарилось, и он заговорил самым решительным образом:

— Вот что, Александр Сергеевич, вы ведь наверняка знаете всех более или менее значительных поэтов прошлого и настоящего, начиная с Древней Греции?

Пушкин молча кивнул.

— А что бы вы сказали, если бы я прочитал вам стихи поэтов будущего – стихи, которых вы никогда не читали, но которые очевидно гениальны? Ведь в этой области равных вам нет, вас нельзя обмануть, вы всегда увидите меру дарования поэта.

— Пожалуй, – сказал Пушкин, с интересом взглянув на Аминина.

— Ну, а раз так, тогда слушайте.

Надворный советник прикрыл глаза, как бы припоминая, потом заговорил, медленно и певуче, словно камлающий шаман:

– Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,

За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда.

Так вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,

Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.

И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,

Я – непризнанный брат, отщепенец в народной семье, —

Обещаю построить такие дремучие срубы,

Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.

Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи —

Как прицелясь на смерть городки зашибают в саду, —

Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе

И для казни петровской в лесах топорище найду.

Он умолк. Пушкин несколько секунд глядел на него, пораженный.

— Кто это? – спросил он наконец.

— Это русский поэт Осип Мандельштам, – отвечал Аминин. – Эти стихи будут написаны им в тысяча девятьсот – слышите, Александр Сергеевич? – девятьсот тридцать первом году.

— Еще, – только и сказал Пушкин.

Аминин снова прикрыл глаза, и снова начал читать по памяти:

– Этот воздух пусть будет свидетелем,

Дальнобойное сердце его,

И в землянках, всеядный и деятельный,

Океан без окна – вещество.

До чего эти звезды изветливы!

Всё им нужно глядеть – для чего? —

В осужденье судьи и свидетеля,

В океан без окна, вещество…

Помнит дождь, неприветливый сеятель,

Безымянная манна его,

Как лесистые крестики метили

Океан или клин боевой.

Будут люди холодные, хилые,

Убивать, холодать, голодать —

И в своей знаменитой могиле

Неизвестный положен солдат.

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с этой воздушной могилою

Без руля и крыла совладать…

Пушкин слушал, потрясенный, шевелил губами, повторяя. Потом взглянул на Аминина, как бы не веря своим ушам. Еще, просили его глаза, еще, еще! И надворный советник читал и читал, не останавливаясь. Пушкин слушал, закаменев и неотрывно глядя на него.

Когда Аминин затих, с минуту оба молчали. Потом надворный советник посмотрел на Пушкина. Что ж, теперь Александр Сергеевич верит, что его не обманули, что он действительно знает грядущее?

— Да, – сказал Пушкин, – да. Это удивительно, невозможно. Мне внятно тут каждое слово, но это действительно поэзия будущего, мы так еще не умеем.

Он умолк и покачал головой, думая о чем-то своем. Потом поднял голову, взглянул на Аминина.

— Расскажите, что ждет нас в будущем… Верно, там царит подлинный рай, когда там такие поэты и такие стихи?

Надворный советник грустно улыбнулся. Увы, будущее слишком зависит от нынешнего дня. Именно поэтому они с его помощником Терентием явились к Александру Сергеевичу. Явились, чтобы изменить нынешнее время, а с ним – и будущее. Вот потому-то он и спрашивает: не ждет ли какая-то женщина ребенка от Александра Сергеевича? Потому что им стало доподлинно известно, что именно далекий потомок Пушкина способен спасти мир от уничтожения…