Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 125

— Ты куда? Назад!

— Доктора, доктора, – кричала она, – отец, отец умирает!

— Доктор уже там! Дура! Слышишь, доктор у папеньки, он тебя требует, бежим скорее!

— Там? У него? Бежим, бежим…

И они помчались назад. Из всех окон смотрели на них и провожали удивленными взорами. Вдруг Ганя остановилась. Судороги исказили ее лицо.

— Ты лжешь, доктора нет!

И она хотела вернуться. Куликов стиснул ее руку и прошипел на ухо:

— Ты скандала хочешь! Тебе мало сраму! Ты позоришь меня! Я тебе говорю – там доктор!

— Лжешь! Пусти! Пусти, я кричать буду! Ай, православные! Помогите!

Но Куликов тащил ее к заводу, почти волоча по мосткам.

Переполох сделался еще больше. Жители выходили из домов.

— Рехнулась баба, топиться вздумала, – бросал Куликов объяснения в толпу.

— Бедненькая! Не в добрый час Петухов повенчал ее, всю зиму сохла, сердечная, а теперь на-ко, рехнулась!

До Куликова доносились эти замечания и окрыляли его энергию. Он еще крепче стискивал онемевшую руку несчастной Гани и еще сильнее волочил ее. Наконец-то они добрались до завода. Куликов втащил свою жертву в ворота и захлопнул их наглухо.

— Уф, – произнес он измученный и, чтобы размять несколько затекшую руку, ударил жену раз пять по шее, так, что она каждый раз ударялась головой об землю.

— Постой, ракалия! Я тебя за волосы повешу вместо люстры, я тебе покажу, как с рабочими путаться да мужу скандалы устраивать!

— Отец, отец… – простонала Ганя и, вырвавшись из рук мужа, помчалась в дом.

Куликов последовал за ней. Когда он входил, Ганя лежала на груди умирающего старика. Она не плакала, потому что слез не было, и не кричала, потеряв совсем голос. Она вперила в посиневшее лицо отца глаза и замерла.

Тимофей Тимофеевич слабо стонал и терял сознание. Первую минуту он не узнал дочери и отталкивал ее, но вот сознание вернулось. Широко раскрыл он глаза. По лицу Гани струилась кровь. Волосы походили на войлок. Глаза выражали ужас, отчаяние, близкое к умопомешательству.

— Ганя, – слабо позвал отец, – это ты?

— Я, я, папенька… Па-пень-ка!

— Ганя! Откуда кровь! Ганя, опять он!!!

Испуганным взором старик обвел комнату и увидел стоявшего у двери зятя. И его старик не сразу узнал. Таким он его не видел. Эти выкатившиеся глаза, горевшие зловещим огнем, показались ему глазами лютого зверя.

— Это ты, Ваня, – произнес Петухов.

— Я, – грубо отозвался Куликов, – не узнали, что ли?

— Не узнал. А это что? Ты опять бил ее?

— Бил.

Старик делал усилия привстать, но не мог. Хотел поднять руку, но она плетью упала на одеяло.

— Ну да, бил, сказано вам, чего же еще! Бил, значит, стоила. На то и муж!

— Как ты смеешь со мной так говорить?!

— Отчего же это мне и не сметь?! Я муж и хозяин! А вы чего куражитесь? Не больно-то покрикивайте!

— Вон! Сейчас вон!

— Потише, не кипятитесь! Не фордыбачьтесь! Не к лицу! Ноги протягиваете, а туда же, покрикивать!

— Уйди, уйди! Доктора дайте мне, священника!

— Хорошо и без доктора! Все равно помирать, а священником я сам для тебя буду! Отпускаю тебе все грехи за то, что ты меня полюбил, плясал по моей дудке, исполнял все, что мне нужно было, наградил женой с приданым, да и наследство еще приличное оставляешь! Все грехи твои отпустятся, и ты прямо в рай попадешь!

— Злодей! Так вот кого я выбрал в зятья!