Парень не промах - Юрий Гаврюченков Страница 129

«Саймина расстреляют, – грустно подумал Вася. – Слишком глубоко смотрит и слишком открыто выражается. Система таких отторгает. Однажды о нём доложат на комсомольском собрании. А заявленный им процесс продолжится и углубится, не встречая наших нареканий».

Слушая его и думая о своём, Вася черпал полными ложками остатки воздушного суфле и запивал большими глотками сладкого компота.

— Краснобай ты, Мишаня, – хмыкнул он.

— Я так люблю барыг, – признался опер Саймин, – что превосходно их понимаю и с удовольствием приземляю.

— Нравится тебе? – спросил Вася.

— Нравится.

— Вот и мне нравится. – Вася почувствовал, как дрожжевое суфле вступило в кооперацию со сладким компотом и подняло революцию. – Махну-ка я на толчок. Стрельну очередями.

49

Годовщина

В этот день Лабуткин места себе не находил. Проснулся после смены в хорошем настроении, но за обедом пригорюнился и на вопросы домашних не отвечал. Потом Маша что-то шепнула свекрови, а та закивала и чуть не расплакалась. Лабуткин же поиграл с сынишкой, словно пытаясь найти утешение, однако не отыскал, обулся, оделся и вышел во двор.

Затеял колоть дрова, но бросил. Едва не угодил топором по ноге. Стал укладывать в поленницу, посыпалось, ушиб-таки палец. Начался дождь. Лабуткин в грязной обуви зашёл в избу, скинул фуфайку, надел пиджак, шляпу, плащ и, ни слова не говоря, свалил.

В магазине купил бутылку водки. Он пёр по улице Коммуны, без разбора ступая в лужи. Злой ветер бросал в лицо воду и продувал до мозга костей, но Лабуткин почти не обращал внимания, а только кривил губы и сплёвывал.

Он забрёл на соседский двор и постучал в двери. Старик Трофимов был дома. Да и куда бы ему идти? В избе было натоплено. Густо пахло лежалым тряпьём и сопревшим сеном, но ничем съестным.

— Саша? Не ждал тебя, – растерялся Трофимов. – А ты как? Случилось чего?

Лабуткин, не снимая мокрого плаща, дошёл до кухонного стола.

— Помянем, Никифор Иваныч? – предложил он, выставляя бутылку.

— Кого? – испугался сосед.

— Руку мою. Годовщина.

Лабуткин повесил на гвоздь плащ, скинул в сенях ботинки, присел к столу. Никифор Иванович засуетился. Выставил миску квашеной капусты, нарезал чёрного хлеба, придвинул солонку.

— Извини, Саша, больше ничего нет.

— Ничего. – Лабуткин уложил ломоть на блюдце, посыпал солью. – Первый сорт.

Старик Трофимов выставил рюмки. Открыл бутылку и налил.

— Неожиданно, Саша. – Сев на табуретку, он ждал с заметным страхом.

— Прости, Никифор Иваныч, не к кому мне больше пойти.

— Храни тебя Господь, – тепло и негромко утешил старик.

Лабуткин поднял рюмку, еле заметно кивнул и опрокинул. Сосед тоже. И немедленно налил ещё.

Он видел на войне и потом в Петрограде таких людей. Покалеченных, замкнувшихся. Делающих вид, что жизнь продолжается и всё осталось по-прежнему, но не верящих в это и меняющихся на глазах.

Наблюдать то же самое у сына давнего своего товарища было больно.

Трофимов знал, чем это заканчивается.

Когда на Гражданской погиб Лёшка, Авдотья Филипповна сделалась как в воду опущенная, а потом легла, не вставала неделю и отошла. Эти признаки Трофимов сейчас наблюдал у Саши, которого полюбил как сына, и знал, что словами ничего не исправишь.

Он только молил Бога, чтобы всё наладилось. Никифор Иванович не хотел даже думать, что наган и трупы в лесу как-то связаны. Он гнал эти мысли от себя. На душе было тошнотно.