Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз Страница 135

— Игнат – известный добряк, к тому же просто не сдюжит. Как говорится, кишка тонка. И такому, как он, вовсе незачем знаться с такой, как Тина, они с разных огородов огурцы.

Флоренций о чем-то размышлял, собрав на лбу тяжелую складку: то ли досадовал на собственную бесталанность, то ли подозревал в чем-то доброхота Митрошина. Во всяком случае, он положил того не вниз, к Алексею, Анне и Сашеньке, а поверх Георгия. Теперь на них воззрился Петр Самсоныч Корсаков.

— Петруша? Он же родной человек! – вскинулся Антон.

— Да, посему его убираем без разглагольствований. – Петр отправился вдогонку за Сашей, вниз. Художник пробормотал будто про себя: – Вот видишь, ты на родню даже думать не желаешь, притом господина Колюгу готов винить в убийстве единственной сестры. Вроде у тебя кровь, а у них ледяная водица.

— Ладно, – пробурчал Антон. – Кто дальше? – Игра явно занимала его.

Следующей на сцену выступила Глафира Сергевна Полунина.

— Сам же сказал, дамское сословье исключаем из числа полагаемых злодеями, – отмахнулся Антон.

— Не исключаем насовсем, а исключаем покамест, – поправил его Флоренций.

— Жениха ее, Ивана Спиридоныча, тоже будешь виноватить?

— А как же иначе? Надо всех рассмотреть. Однако я не успел его зарисовать, не представилось случая. Но сделаем в уме пометку про господина Пляса. Я, признаюсь, с тех детских лет и не встречал его, только нынешним летом. Он рано ушел на службу, да?

— Да. По матушкиной кончине он недолго здесь пробыл. Съехал.

— Куда именно съехал? По какой нужде?

— Не знаю. Но зачем ему Тина? Ивану-то Спиридонычу? У него же Глафира.

— Эх, Антошенька! – Собеседник махнул рукой и показал на следующий рисунок, с которого на них косился Скучный Василь – тощий, лысый, под глазами набрякшие усталостью мешки, беспокойные руки теребят зачем-то ворот, пальцы длинные, во всяком случае заметно длиннее положенного, хотя не исключено, что это переврал уже сам Флоренций. – Опять скажешь, Василий Аполлоныч-де умный, ему не с руки злодействовать?

Антон потер переносицу, нечленораздельно хмыкнул, поднялся с кровати, потянулся, разминая косточки. К приоткрытому окну пробралась самая любопытная из куриц, закудахтала резко и заполошно, словно на нее напали. Приятели дружно вздрогнули.

— Ему как раз с руки, – проворчал Елизаров. – Тина едва не вышла за его богатого столичного дядюшку.

— Отчего ж с руки, раз не вышла? – Флоренций ухмыльнулся, но не убрал Скучного Василя вниз, к добропорядочным, а водрузил поверх Игната.

Затем обратился к следующему листу в папке и надолго замер над зарисованным в Беловольском украшением – симметричные трапеции, на трех средних цепочках прекрасная угольная жемчужина, обрамлением ей верхняя и нижняя нити и с двух сторон тонкие пластины с черненым узором. Он скопировал подвеску с особенной старательностью, оттого сделал выпуклой, недостоверной.

— Ты наблюдал у ней оное? – спросил Антона, заранее предугадывая ответ.

— Ни разу. Впрочем, мог и не запомнить, – ожидаемо ответил тот.

Художник слегка скривил рот и продолжал смотреть на украшение: точка в кривом кружке, соединенная с ним шестью косыми зарубками-зигзагами, рядом кудрявость. Ниже пустой овал и частые запятые по дуге.

— А где же портрет самой Тины? – удивился Антон.