Парень не промах - Юрий Гаврюченков Страница 139

Но затихли все пацаны, которые с детства знали, что Трофимов ушёл с завода на Первую мировую, оттуда вернулся на завод и больше никуда из города не выезжал. Да и живности в его хозяйстве не водилось, даже кур.

— Никифор Иваныч, – осторожно проговорил Шаболдин. – А что ты на войне делал?

— Телефонную связь прокладывал.

— По полю боя?

— Как прикажут.

— И под огнём?

— Всякое случалось. Бывало, ночью ползёшь с катушкой, а навстречу ползут такие же германцы.

— И… чего?

— Стрелять-то нельзя, – пожал плечами Никифор Иванович. – По нам с обеих сторон огонь откроют и всех положат. Ночью на позициях разбираться не будут – чай, не в собесе.

— И чего?

— Порешаем промеж собой, остальные дальше поползут.

— Да ну к чёрту, – Лабуткина слегка замутило. – Митька, готов?

— Даёшь Чемберлена!

Боров Чемберлен был не дурак. С утра к нему проявили странную заботу – отмыли тёплой водой, чесали за ушком, то и дело заглядывали в хлев, говорили ласковые слова и притом не кормили. Тут кто угодно заподозрит подвох.

Потом во дворе собрались мужчины и, возбуждённо переговариваясь, начали греть воду на костре. Пахло горелым деревом и предательством.

Боров догадался, что праздник в его честь.

Когда дверь открылась и зашли мужики с огромным свинорезом, Чемберлен понял всё.

И выказал категорическое недоверие.

— Дави империализма гиену, могучий рабочий класс! – орал Митька.

— Машка, мы упустили Чемберлена! – докладывал, едва переступая ногами от хохота, Лабуткин.

Боров Чемберлен вырвался из свинарника, пронзительно визжа, и метался по двору, грозя убежать на улицу Коммуны.

— Давай, ребята, загоняй его! – Никифор Иванович отсекал свинью от калитки, тыча в рыло пустым ведром.

Ведро было как пасть и надёжно отпугивало.

— А это Джозеф или Невилл Чемберлен? – явил политическую подкованность Митька.

— А мы кому ответ давали? – Лабуткин махал метлой, но помогала она слабо.

— Министру иностранных дел и лауреату Нобелевской премии мира Джозефу Остину Чемберлену, – быстро ответил Кутылёв, который со скуки в транспортном цеху повадился ходить на лекции и овладел политической грамотой.

— Его и ловим, – Шаболдин прыгнул как тигр, сбил борова на землю. – Чемберлена на перо!

Лабуткин кинулся на ноги. Они напали, как условились, даже ухитрившись не порезать друг друга. Над улицей Коммуны взлетел истошный всхрюк. Нож глубоко утонул в сердце борова.

— Привет Кантону! – пыхтел Митька. – Вот наш ответ Чемберлену!

— Машка, тащи таз! – крикнул Лабуткин, прижимая лягающиеся задние ноги.

Боров утратил силы, только шумно дышал. А потом затих. Тушу подвесили вниз головой за притолоку сарая. Лабуткин вскрыл жилу. Бурля и булькая, хлынула пенящаяся свиная кровь.

— Не изгваздались, – с удивлением отметил он. – Чище, чем в шею забивать.

— Вот! – сказал Никифор Иванович. – Учись.

— Кровяной колбасы наделаем, – заверил Лабуткин.

— Как Бог даст, – говорил Никифор Иванович, который за годы советской власти отвык хорошо питаться и утратил радость к жизни. – А теперь не грех и остограммиться.

Маша выставила на доски к костерку бутылки и жестяные кружки. Плеснули водки.

— С почином!

Кружки звякнули краями.

— Ух!.. – Лабуткин занюхал рукавом, в глазах зажглись огоньки. – Митька, тебе по первому забою положено причаститься.