Твоя последняя ложь - Мэри Кубика Страница 148

Мейси с топотом несется вниз по лестнице, как стадо слонов, за которыми гонится лев. Ведет себя шумно, заливается громким, чуть ли не истерическим смехом. Наряженная, как и всегда, в свое балетное трико и пачку, она пищит: «Ну папочка, папочка, папочка, когда мы поедем на балет?» Приседает с выставленными в стороны коленками, делая плие[62], пробует выполнить неуклюжий пируэт и падает.

Я смеюсь, прижимая палец к губам, чтобы угомонить ее.

— Сегодня понедельник, глупышка, – говорю я, беря ее за руку и уводя подальше от спящих Клары и Феликса, после чего подхватываю на руки и выношу из комнаты. – Балет только завтра.

Однако у меня есть другая идея, как остановить этот момент во времени, словно на стоп-кадре. Обычно Мейси ложится спать в половине восьмого; не знаю уж, как это вышло, но в запарке и беспамятстве, которые сопровождают появление новорожденного, мы забыли уложить ее в постель. Я тащу дочь на кухню и сажаю за кухонную стойку, где она сидит, пиная маленькими розовыми ножками шкафчик, пока я роюсь в поисках того, что мне нужно. Скоро в руках у меня появляются стеклянная банка и длинные ножницы. Когда я острым концом ножниц прокалываю отверстия в штампованной стальной крышке, Мейси спрашивает, что я такое делаю и зачем, но я просто отвечаю, что она сама увидит. Я хочу, чтобы это был сюрприз.

Мы находим ее розовые босоножки и выходим на улицу. Обычно в таких случаях Харриет тянется следом, но сегодня у нее задача поважнее: защищать Клару и ребенка, поэтому она не смотрит в нашу сторону – даже ухом не ведет, когда мы идем к выходу. За дверью нас с Мейси сразу же окутывает дневной зной. Хотя влажность несколько снизилась, вечер по-прежнему остается жарким. В ванночке для птиц сидит пара американских чижей, приканчивая последние остатки теплой воды, зеленоватой от водорослей. Делаю себе мысленную пометку поскорей вычистить эту ванночку и насыпать корма в кормушку, а затем сажаю Мейси на плечи с банкой в руке.

— Мы куда? – спрашивает она у меня, и я опять отвечаю, что она сама увидит.

Мы с Мейси направляемся в заросли деревьев, окружающие наш двор, где в это время любят резвиться светлячки, играя со своими друзьями.

— Что это они делают? – спрашивает Мейси, то и дело нацеливаясь пальчиком на светящиеся точки, которые то появляются, то исчезают, появляются и исчезают опять, и я говорю ей:

— Это они разговаривают. Так они разговаривают со своими друзьями.

Вижу, что Мейси задумывается над моими словами, наверняка прикидывая, как было бы здорово, если б какая-то ее часть тоже светилась, чтобы поздороваться с ними. Голова, или руки, или пальцы ног. Я поднимаю ее к дереву и велю сорвать пригоршню листьев, что она и делает – естественно, поинтересовавшись зачем, – и мы вместе присаживаемся на землю, чтобы наполнить стеклянную банку палочками и листьями. Там, где мы сидим, трава практически не растет – слишком уж густая тут тень, лишь несколько каких-то листочков торчат из пересохшей земли. Высокие деревья не позволяют солнечному свету проникать сюда, не дают траве вырасти высокой и сочной.

— Есть вещи, – говорю я Мейси, пока она помогает мне насыпать листья в банку, – которые необходимы для жизни каждому живому существу. Еда, кров и кислород – вот лишь некоторые из них. Мы проделали в банке дырочки, чтобы светлячок мог дышать, а листья – это чтоб ему было что поесть.