Убийство в Розовом павильоне - Альфред Мейсон Страница 15

— Смотрите! — сказал он наконец, и все трое тотчас же склонились к нему.

На склеенных клочках бумаги была написана фраза: «Я не знаю».

— «Я не знаю», — повторил Рикардо, — это очень важно.

Рядом со склеенными клочками лежало письмо Целии к Везермиллю.

— Что вы думаете об этом? — спросил Гано.

— Большое сходство, — сдержанно сказал Бенар.

Рикардо всегда относился с недоверием ко всему таинственному. Сходство это казалось ему недостаточным, в нем, по его мнению, чего-то не хватало.

— Все это написано одной и той же рукой, — сказал он наконец. — Но дело в том, что почерк записки на картоне тщательно старались изменить.

— Да, здесь есть разница, — сказал Гано. — Взгляните, как длинен вверху взмах пера на этом «я», какой он дрожащий. А теперь вот это «3». Как наклонилось оно в сторону, точно рука дрогнула от волнения. Здесь также, — он притронулся к письму, грустно улыбаясь, — здесь волнение неминуемо должно было подействовать на перо. — Он взглянул на Везермилля и спокойно сказал ему: — Вы не изложили нам ваше мнение, а между тем оно может иметь решающее значение. Одной и той же рукой написано все это? — Не знаю, — ответил Везермилль.

— И я тоже, — воскликнул Гано с внезапным раздражением, — не знаю. Это, может быть, не ее почерк, а тщательно подделанный. Это, может быть, ее почерк, но измененный. Весьма возможно и то, что она писала это впопыхах, не снимая перчаток.

— Это могло быть написано довольно давно, — сказал Рикардо, ободренный успехом своего первого замечания.

— Нет, это единственное, чего не могло быть, — сказал Гано. — Оглядите комнату. Где видели вы комнату, которая содержалась бы так чисто, как эта? Найдите мне, если можете, хотя бы пылинку в каком-либо углу! Все чисто, как на блюде. Каждое утро, кроме сегодняшнего, ее подметали и натирали. Бумага была написана и разорвана только вчера. Сказав это, он положил лист картона в конверт и спрятал его в карман. Затем встал и снова подошел к кушетке. Здесь он остановился, держась руками за отворот своего воротника и с выражением серьезной тревоги на лице. Прошло несколько минут полного молчания, и вдруг, не обращая никакого внимания на тех, кто наблюдал за ним, он склонился над кушеткой; медленно, с необыкновенной осторожностью подсунул руки под подушку, лежавшую в головах, и приподнял так, чтобы не изменились ее очертания. Он поднес ее к свету у открытого окна. Верх на подушке был светлый, и на нем при свете солнца видно было маленькое коричневое пятнышко.

Гано вынул из кармана увеличительное стекло и склонился над подушкой. В эту минуту, как ни был он осторожен, складки и углубления исчезли, и шелковая оболочка совсем разгладилась.

— Теперь это неважно, — сказал Гано, пряча стекло в карман.

Он отнес подушку на прежнее место, взял ту, которая лежала в ногах, и в свою очередь поднес к окну. На ней также были вмятины, и в этих местах шелк был испорчен, а в одном месте разорван. Недоумение на лице Гано все более увеличивалось. Он стоял с подушкой в руках, но смотрел не на нее, а в двери на видневшиеся за ними следы… следы девушки, которая убежала из этой комнаты, вскочила в машину и уехала. Он покачал головой, отнес подушку обратно и осторожно положил на место. Затем выпрямился, окинул комнату взглядом, как бы желая вырвать тайну, скрытую в ее молчании, и воскликнул: