Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз Страница 152

Наутро Листратов проснулся простуженным, к завтраку решил не выходить, попросил принести в комнату. За окном по-прежнему непогодило, недавний зной представлялся далеким, почти детским воспоминанием. И тем не менее не оставалось иного, как двинуться в путь. Они тронулись, и задолго до полудня ливень унялся. День выдался пасмурным, но уже не плаксивым. Тучи выплеснули всю свою неприязнь на безропотную землю, измарали округу ошметками грязи из-под копыт и уплыли за соседнюю гору поливать чьи-то хлеба. На их место наползли безобидные облачка, которые скоро сулили совсем рассеяться. Флоренция сморил лихорадный сон, он не слышал, как Ерофей остановил экипаж у очередной харчевни, потрогал его лоб и пошел распрягать двойку. Художник проснулся, когда тот теребил его за плечо, приглашая пройти в комнаты.

— Далеко до Трубежа? – спросил он.

— Недалече, да ты хвор.

— Тронем поскорее. – Голос звучал не просьбой, а приказом, и Ерофей не посмел артачиться.

Они, конечно, последовали дальше, но еще дважды останавливались перекусить и дать роздыху коням. Художник по большей части дремал, и лишь этим объяснялось, что они не остановились в Трубеже и не пришли со своими свежеиспеченными новостями прямо в земскую управу, к капитан-исправнику Кириллу Потапычу Шуляпину. Кабы не провальный нездоровый сон, ваятель непременно велел бы править туда, а так… К вечеру больному стало лишь хуже, но тарантас уже миновал верстовой столб, обозначавший Малаховку.

Летнее время добронамеренное, не нагоняет скоротечно темноту и тем не портит незавершенных дел. Вот и Флоренцию с его кучером повезло прокатиться сквозь Малаховку по свету, когда в горницах едва-едва замерцали свечи, а в церкви только что закончилась вечерня. Дорога не подсохла, но отвердела, уже не напоминала болото. Когда последние дома остались позади, лошади отчего-то стали сами по себе. Ерофей зашикал на них, а ваятель приподнялся на устланном сырым сеном сиденье и вгляделся в темную чащу. Что-то влекло его туда, несмотря на слабость и лихорадку.

— Хто тута? – грозно спросил кучер, и темнота ответила:

— Это я.

Из леса вышла Неждана. Поверх обычного платья на ней темнела шерстяная накидка, на волосах платок и больше ничего – ни волчьих хвостов, ни змеиной кожи. Она поздоровалась с легким поклоном и произнесла для одного только возницы, будто они вдвоем:

— Он хвор. Оставь его мне и езжай.

— Еще чего! – заволновался Ерофей и поднял вожжи, чтобы погнать коней дальше.

— Погоди, – слабо окликнул его сзади Флоренций. – Дай перемолвиться словом.

— Зачем тебе? – не желал тот сдаваться.

— Иди уж, – властно проговорила Неждана. – Сказано же тебе, барин желают побеседовать.

Кучер зло сплюнул и скатился с передка в высокую придорожную траву.

— Снадобье тебе принесла. – Она протянула пузырек. – Хлебни – враз отпустит.

— Благодарствую. – Он принял, но вовсе не собирался подносить ко рту. Мало ли что там у нее.

— Боишься приворота? Напрасно. Мне ни к чему. Тогда пойдем?

— Послушай, мне нынче недосуг и мочи нет.

Ерофей углубился в лес – наверное, решил воспользоваться случаем для отправления естественных потребностей. Неждана посмотрела через плечо назад, на густую темно-зеленую стену, и без приглашения залезла в тарантас, взяла художника за руку.