Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Михалкова Страница 152

Но и тогда Саня молчал. Он держал язык за зубами, когда его оттаскали за ухо и когда натыкали лицом в разлитую воду, вонявшую стиральным порошком. Его трясло от ненависти, но он больше не огрызался.

— Повезло, – сказал Макар, изучив его синюшное предплечье. – Мог бы руку выдернуть из сустава. Больно – жуть.

— Мне и так больно.

— Это еще не боль. Вот когда мне…

Он дотронулся до шрама под бровью и замолчал.

Симонцев тысячу раз проклял свою несдержанность. За мимолетное торжество над врагом он расплачивался каждый день. Чума так свирепствовал, что его стал осаживать даже Кабан.

Саня и не представлял, что можно кого-то ненавидеть с такой силой.

Он стал ловить себя на странных провалах. Только что они трепались с Макаром – и вдруг он лежит на койке и слушает негромкое посвистывание. Илюшин свистел как дрозд. Или, может, иволга. Саня не разбирался в птичьих голосах. Минуты комкались, и эти комки проваливались в невидимые лузы.

Все переставало быть таким, как должно быть.

И время.

И Чума.

И он сам.

Даже Генка менялся: покрылся какими-то шишками, напоминающими древесные наросты, и сутки провалялся в постели с жаром, пока Илюшин не убедил Кабана выдать ему антибиотики. На лекарствах Генка пошел на поправку. Заодно перестал расчесывать кожу.

Макар – и тот стал меньше Макаром, чем обычно. Он осунулся, почти перестал отпускать свои шуточки, все больше посвистывал. Рудной, почему-то убежденный, что свистеть в помещении нельзя, страшно ругался и обзывал шахту сраной птицефермой.

И постоянно невдалеке маячил череп. Пустые черные глазницы не отрывались от Симонцева. Вот кто был настоящим зрителем этого фильма. Ночь за ночью Сане снилось, что он сбегает от Чумы, попадает в незнакомый двор, а там подростки играют в футбол его собственной мертвой головой, пока череп, посмеиваясь, глазеет с трибуны.

Скидывая в тачку свиной навоз, Симонцев смотрел на Белку со Стрелкой и пытался понять, они съели тело Андрея или нет. Может быть, это были другие свиньи. А тех, других, съели Чума с Кабаном.

Когда в следующий раз Кабан принес на ужин сосиски и мальчик увидел розовую сочную мякоть, его едва не вывернуло. Ничего не объясняя, он отдал их Генке с Макаром.

Череп одобрительно кивнул.

* * *

День стоял торжественный и тихий, как опустевшая после праздничного богослужения церковь. Саню иногда приводила в храм бабушка. Под высоким куполом собиралось солнце. Свет по церкви распространялся необычно: где-то все сияет, а рядом – полумрак.

Чума сегодня присмирел. Не наградил Саню подзатыльником при встрече. Не пихнул его в ребра на лестнице. Даже не гундел, лишь иногда беспричинно посмеивался.

К этому времени мальчик успел выучить, что ничего беспричинного у Чумы не случается. Будь он в нормальном состоянии, непременно сказал бы себе, что надо докопаться до истоков хорошего настроения урода. Но он был так измотан – болью, усталостью, голодом, страхом, кошмарами, – что ни о чем не задумался. Воспринял эту передышку как подарок небес.

Тем более наверху ему распахнул объятия прозрачный день излета осени.

Октябрь подходил к концу. Листья осыпались. Любимая Санина китайка тоже. Но крошечные яблочки на ее верхушке горели все ярче. Они наполнялись малиновым, совершенно не яблочным цветом и с каждым днем все меньше напоминали земные плоды.