Твоя последняя ложь - Мэри Кубика Страница 153

— Я не могу появляться на людях в таком виде! – рявкает Клара, роясь в шкафу в поисках подходящей одежды.

Вижу свое отражение в зеркале в спальне – я тоже выгляжу не лучшим образом. Волосы растрепаны, лицо покрыто такой густой щетиной, что она больше напоминает грязь. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз брился. Мои джинсы провисают там, где им провисать не положено, – вполне вероятно, что на этой неделе я изо дня в день носил одни и те же джинсы, которые на ночь бросал в ногах кровати – только для того, чтобы утром надеть по новой. На рубашке темные пятна под мышками, и хотя я никуда не собираюсь идти, я не выношу запаха собственного тела. Стаскиваю рубашку через голову, бросаю ее на пол и собираюсь натянуть что-нибудь чистое – например, голубую рубашку поло, пахнущую лавандовым стиральным порошком.

Занятия балетом длятся всего час, и с учетом дороги в обе стороны Клара и Мейси управятся меньше чем за три. Клара рассчитала все с точностью до минуты, для справки оставила рукописное расписание на кухонном столике в эркере. Феликс только что покормлен, он отрыгнул и крепко спит на одеяле, расстеленном на полу в гостиной, – этого должно хватить, чтобы продержаться до ее возвращения домой. Затем ему опять нужно будет поесть.

— Если он проснется раньше, – инструктирует меня Клара, которая еще не начала пользоваться молокоотсосом, взятым напрокат в больнице, – позвони мне, и я сразу же приеду.

Она быстро ведет Мейси вниз по лестнице, по дороге прихватив балетки. Перед выходом велит дочке сходить в туалет.

— Но мне не нужно в туалет, – говорит та, скрестив руки на груди и надув губы, как будто хуже посещения туалета ничего и быть не может.

Советую ей все-таки попробовать.

Сумочка Клары и ключи от машины уже приготовлены; Мейси надела свои розовые босоножки. Обе полностью готовы. Они уже на полпути к двери, когда из гостиной доносится детский плач, сначала тихий и приглушенный, но быстро становящийся все более настойчивым. Мы останавливаемся у двери гаража и прислушиваемся. На лице у Клары собираются тревожные морщинки.

— Не волнуйся, – говорю я, кладя ладонь ей на плечо. – Я уже был отцом новорожденного младенца. Для меня это не в новинку, я уже все это раньше проходил. Он не мог еще проголодаться – скорее капризничает, ему одиноко, его мучают газы.

Говорю Кларе, что все будет в порядке, но она все равно не успокаивается.

— Он не мог еще проголодаться, – уверяю я ее. – Просто не мог. Я буду его укачивать. Я его успокою. Все будет хорошо.

Но к этому времени Феликс уже орет вовсю, и по глазам Клары я вижу, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Я нужна ему, – нервно говорит она, в то время как личико Мейси, стоящей рядом с ней, краснеет, дело идет к истерике – она уверена, что, если Феликс так и будет плакать, она не сможет пойти на балет. Ее глаза умоляюще смотрят на меня, и я едва ли не на автомате наклоняюсь к Кларе и шепчу:

— Оставайся. Давай я съезжу.

И Клара, и Мейси одновременно поворачиваются ко мне.

— Правда?

Я никогда еще не был в балетном классе Мейси. Никогда еще не видел четырехлетнего Феликса, от которого Мейси без ума; никогда не видел других мам, беседы с которыми Клара считает целебными, помогающими преодолеть монотонность материнства. И никогда еще не любовался мисс Беккой, так что говорю им, что да, правда.