Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы Страница 154

– Что такое?! – не на шутку перепугался Антон.

– Потом, – она отмахнулась. – Когда Егор уснет.

Егор в этом году заканчивал школу, поступал в вуз. Хотел на физмат, занимался с репетиторами. Хотя и без того голова была светлая, ум изощренный, математический. В папочку, наверное, – если папочкой считать Илью.

– Да, Егор… – протянула Люба. – Я бы на сына-студента хотела бы посмотреть.

– Посмотришь еще.

– Это вряд ли.

– Чего это ты?

– С другой стороны, хорошо. Ты меня старой так и не увидишь. А я боялась. И не разлюбишь.

– Хватит ужасных намеков. Говори толком.

Антон схватил ее за плечи, встряхнул. От выпитого коньяку Люба разрозовелась, взгляд поплыл: «А что говорить! Я от врача. И она подтвердила диагноз: рак. Четвертая стадия. Вопрос трех-четырех месяцев. Надежды нет. Метастазы везде: здесь, – она показала на печень, – здесь, – на голову, – здесь, – на средину груди. Все, приплыли».

– Так, подожди. Что за врач?

– Хороший, доктор наук. В твоем этом Национальном институте онкологии.

– А откуда взялись эти сведения? О раке? О метастазах? Ты что, анализы сдавала?

– Ну, конечно, милый, сдавала. И КТ, и МРТ… И кровь… Тебе не говорила просто.

– Часто бывает: врачи ошибаются.

– Это второй врач, второй. Меня в НИО направили из моей поликлиники – платной, между прочим. И там, в НИО, диагноз только подтвердили. Так что финита ля комедия.

– Подожди-подожди! Есть еще наш метод, мой излучатель!

– Не сработает. У меня лимфогранулез, а против этого вида рака даже твой чудо-генератор бессилен, я узнавала. Извини, ничего не попишешь.

– Перестань! Будем бороться!

– А зачем? Зачем мучиться? Облучение, химиотерапия – вот это все?

– Слушай, но даже в самом тяжелом случае: чудеса бывают.

– Бывают, бывают. Будем уповать.

Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног, и весь построенный им уютный мирок к черту рушится: складываются стены, обваливается потолок – и вот он стоит, голенький, среди засыпанных каменной крошкой и больше ненужных предметов быта: кухонного стола, электрочайника, любимой чашки с Эйфелевой башней, холодильника с магнитиками…

Память впоследствии решительно изгоняла образ больной, несчастной, умирающей Любы. Бледной, похудевшей, страдающей, с платочком на выпавших волосах. Память услужливо подсовывала ее полнокровную, розовую, веселую – как увидел он ее в первый раз, разрумянившуюся с мороза на даче в Михайловке.

Однажды Люба ему сказала: «Я напишу завещание на тебя: и на эту квартиру, и дачу в Михайловке. А ты, пожалуйста, усынови Егорку. И не оставь его».

– Ничего мне не надо. А Егора я и так не оставлю. Он и так мне как сын.

Но все-таки она настояла, и они оформили все документально, и Антон усыновлял Егора, давал ему свою фамилию Рябинский – вот только квартира с дачей (по требованию Антона) все равно отходили напрямую сыну.

А перед самым концом Люба прошептала: «Егор твой сын. Можешь проверить, сделать анализ ДНК – как царской семье его недавно делали».

Но когда все кончилось, он так и не стал проверять.

Похоронили Любу рядом с матерью, в той же могиле, где упокоились некогда ее дед, академик Венцлавский, и бабушка Ида Густавовна.

Помнилось, что рядом с ним у разверстого гроба стоял Егор, а дальше: Кирилл и (вдруг!) Эдик.

И Ангелина.

И Юля Морошкина.

И, как ни странно, трезвая и строгая Лиля (вдова Пита).