Парень не промах - Юрий Гаврюченков Страница 158

— Заняться нечем? – Пассивность мужа взбесила Машу.

— Тебе что?

— Под ногами путаешься. Займись чем-нибудь. Сидишь тут сиднем.

— Чего ты опять с утра пораньше, пила двуручная? – огрызнулся он.

— Тебя не пнёшь, ты не мявкнешь. Так и будешь до вечера молчать, пентюх.

— Да пошла ты…

— И пойду! Ещё как пойду. Не веришь? Узнаешь.

Она завелась и не могла остановиться. Краем сознания Маша понимала, что поступает неправильно, что говорит гнусности, но слова лились потоком сами по себе.

Лабуткин надел пальто, зашёл в комнату, снял заднюю крышку радиоприёмника, которая теперь всё время держалась на одном болте, сунул револьвер в карман, толкнул дверь в сени.

— Поросёнка купи, – через плечо бросил он.

— На какие шиши?

— На последние.

Он вышел из дома и побрёл со двора.

«Я даже с ней не попрощался, – думал он. – Почему?».

Ноги сами привели его к соседу.

— Саша! – обрадовался Никифор Иванович. – Рад видеть. Ты мрачный. Случилось чего?

— Да не. Да так, зашёл… вот, – Лабуткин комкал шапку в руке, не зная, что сказать.

— Ты раздевайся, присаживайся. – захлопотал Трофимов, видя, что с Александром творится неладное. – Как дома?

— Всё в порядке. С Машей вот поругался.

— Да ты что? А она что?

— Пилит. Пилит и пилит.

— А с чего?

— Шлея под хвост попала. Надолго что-то застряла только… – Он тяжело вздохнул.

— А мать что?

— Ничего. Молчит. Не лезет в наше.

— Хочешь, я с ней поговорю?

— Спасибо, Никифор Иваныч. Поздно уже.

— Да ладно, стерпится-слюбится.

— Не слюбится. Терпишь, а только хуже. Так всегда и бывает. Сначала вежливо отвечаешь. Потом уступаешь дорогу. А потом тебя спихивают в канаву. Не надо было начинать терпеть. Надо сразу слать подальше.

— Ох, Саша, Саша…

— Пойду я, Никифор Иванович. – Лабуткин поднялся, стесняясь накатившей сентиментальности.

Никифор Иванович опасливо посмотрел, но побоялся спросить, куда он идёт. Что-то остановило старика в последний момент. Наверное, боялся услышать честный ответ. И что делать потом? Ничего не сделаешь.

— Бывай, Никифор Иваныч, – криво улыбнулся Лабуткин.

— Береги тебя Господь, Саша, – прошептал старик.

Лабуткин подмигнул и ушёл.

Он шагал по улице Коммуны, поглядывая по сторонам, здороваясь с прохожими, которых знал всех. Дом Зелёного миновал, отвернувшись. Не хотел встречаться с родителями, не хотел, чтобы они узнали его. Лабуткину было стыдно. Он даже не мог указать им, где искать тело сына. Труп унесло течением и, возможно, он был в Финском заливе, если только не зацепился за корягу по пути. Но где? Всё равно не отыщешь.

На дворе у Шаболдина никого не оказалось. Значит, не судьба.

Миновал Химкомбинат, кинув на него беглый взгляд.

Долго стоял у «Краснознаменца», оглядывая завод. Столько с ним было связано!

Повернул направо и пошёл в лес, периодически оглядываясь на родные корпуса и трубы.

Он шёл, шёл, шёл, ни о чём не думая. Стоял безветренный весенний день, сияло солнце, и было даже тепло. Натоптанная тропа через Пундоловский лес должна была вывести к Колтушскому шоссе. По ней ходили, чтобы срезать путь от завода, и по случаю выходного дня она пустовала.

Этим воспользовались.

Лабуткин сначала не расслышал, потом не заметил, и только вывернув из-за кустов, узрел.

Какой-то мужик в длинной шубе драл молодую бабу, прислонив к сосне.