Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский Страница 162

Холмс по-прежнему не сдается и уверяет, что Перси представился нам под другой фамилией. Откровенно говоря, я не помню. Холмс тоже помнит смутно. Говорит, что-то вроде Бекеридж. Или Клепперфинк. В общем, как-то так. Но коль уж он в итоге оказался Армитеджем, буду называть его здесь настоящей фамилией. И коль я не помню, как называл его Холмс в том разговоре (потому что называл он его так, как тот представился, а этого мы с Холмсом оба не помним), пусть Холмс в моем описании тоже называет его Армитеджем, то есть так, как тот должен был представиться, если бы имел хоть какое-то представление о порядочности. А то мы, дорогой читатель, совсем запутаемся.

В общем, внизу нас дожидался Перси, и вместо вуали на нем был капюшон. «Вместо» не потому, что обычно все мужчины кроме Перси носят вуаль, а потому что позднее в «Пестрой ленте» точно такой же ранний гость, поднявший нас с постелей, вернее, гостья, потому что Дойлу вздумалось прислать к нам вместо Перси Элен… так вот, она была подана как женщина, чье лицо было скрыто вуалью. Так вот, когда Персиваль поднял капюшон, словно вуаль (Что я прицепился к этой вуали! Видно, «Пестрая лента» никак не выходит из моей головы. Как бы я не принялся неосознанно копировать рассказ во вред истине. Конечно, совпадений много, но имеются и существенные отличия, и первое из них состоит в том, что Армитедж, по правде говоря, убрал с головы именно капюшон, а не вуаль) … Итак, он открыл нам свое лицо, и мы увидели, какое оно у него посеревшее и осунувшееся. В волосах у него уже блестела седина, а в глазах читался испуг затравленного зверя. В этом рассказ не соврал, хоть и перепутал жениха с невестой. Что любопытно, через четыре года точно такое же лицо, такого же цвета и обрамленное такими же седыми волосами, наблюдала у Армитеджа публика в Олд-Бэйли, когда его крепко прижал мистер Файнд. Кто ж знал, что у него от рождения такое вот серое лицо, глаза цвета испуга, и что он едва ли не с младенчества седой! Поэтому тогда, в апреле восемьдесят восьмого его вид произвел на нас колоссальное впечатление.

Холмс, конечно, прямо как в рассказе, вместо того, чтобы устремиться с заботливостью к Элен, бросился сразу к Перси, то есть к тому, кто пришел на самом деле. Принялся поддерживать его, успокаивать, как я и думал, мол, я вижу, сэр, как вы продрогли, а Перси прямо, как его невеста в рассказе, возьми да и ляпни:

– Не холод заставляет меня дрожать, мистер Холмс, а страх. Ужас!

– Вам нечего бояться, – сказал Холмс так ласково, что я вообразил, что он начнет, прямо как в рассказе, успокаивающе гладить гостя по руке. Вернее, просто начнет гладить. Не как в «Пестрой ленте», которой в то время и в мыслях ни у кого не было, а вообще. Одним словом, успокаивать всеми силами.

Ужасно, что я постоянно сбиваюсь на сравнения с «Пестрой лентой». Догадываюсь, как это затрудняет чтение, но ничего с собой поделать не могу. Впервые Дойл опередил меня с описанием событий, и я вынужден все время оглядываться и подмечать, в чем мы сошлись, а в чем – нет, потому что сам пока не могу понять, что в нашей истории важнее – может статься, его фантазии повлияют на дальнейшие события в не меньшей степени, тем более, что по инициативе Холмса мы решили принять их на вооружение. Так что, читатель, прошу тебя, потерпи мою дотошность с этими бесконечными отсылками насчет того, что «как в рассказе», а что – нет. Тем более, что следующую фразу Перси произнес тоже как в рассказе, почти слово в слово. Всхлипнув он заголосил крайне жалобным тоном: