Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский Страница 173

Глава девятнадцатая, в которой инспектор идет по следам сына, а находит отца

Из записей инспектора Лестрейда

11 апреля 1892

В беседе с Персивалем Армитеджем я узнал массу занимательного, но две детали показались мне особенно интересными. Добывать подтверждение своим догадкам я отправился в Олд-Бэйли, где проходил очередной день слушаний по делу. Я попал в зал перед самым перерывом и застал допрос очередного свидетеля, привлеченного стороной Ройлотта. Сэр Уилфред увлеченно допытывался у некого специалиста, как я понял, имеющего отношение к зоологии, насчет повадок пресмыкающихся. Специалист заметно раздражался тем, с какой фамильярной простотой обыватели вроде его светлости и адвокатов оперировали понятием «гадюка Ройлотта». Действительно, в их репликах это словосочетание производило впечатление некой устойчивой формы, вроде лошади Пржевальского, полёвки Гюнтера или получешуйника Гилберта, давно принятой в науке и потому известной даже далеким от нее людям. Рано или поздно обстоятельства дела забудутся. Если выражение это переживет историю, его породившую и если славный саксонский род не пресечется на племяннике покойного доктора, будущие Ройлотты смогут гордиться еще одним знаменитым своим представителем. Натуралистов, открывателей зоологических видов, кажется, в их роду еще не было.

– Болотная гадюка – это ночная змея. Вы понимаете, что это значит? – донеслись до меня слова эксперта, произнесенные язвительным тоном, по всей видимости, в ответ на не слишком разумный вопрос.

– То, что днем она спит? – с безмятежной улыбкой отозвался сэр Уилфред. Бессменный напарник карандаш уже почти наполовину погрузился в его рот, из чего можно было заключить, что заседание продолжается довольно долгое время и скоро будет объявлена пауза. Чего я и дожидался.

– Совершенно верно, милорд, – подтвердил эксперт. – Ночное бодрствование подразумевает ночное кормление. Грызуны, скармливаемые пресмыкающемуся, живые. В дневное время змея ослаблена сонливостью, и в ситуации борьбы за жизнь они весьма опасны для нее.

– То есть то, что в вердикте отмечено, как «ночные забавы с любимицей», есть ни что иное, как процедура кормления?

– Конечно. Лично для меня в этом нет сомнений, но и коронер, и присяжные – далекие от этого вопроса люди, отсюда столь красноречивое в своей невежественности заключение.

– Прошу вас, свидетель, впредь воздерживаться от оценок в чей-либо адрес, тем более, по поводу суда, и ограничиться ответами на задаваемые вопросы! – В мягком голосе его светлости неожиданно зазвучали нотки чего-то твердого. Обычно их называют металлическими, но в данном случае, с учетом привычек сэра Уилфреда, скорее, это был графит.

– Прошу прощения, милорд, – промычал застигнутый врасплох эксперт.

– Как по-вашему, почему сама мисс Стоунер не объяснила эту простую загадку?

– Она могла не знать этого, милорд. Вряд ли доктор Ройлотт снизошел бы до разъяснений таких тонкостей женщине. Я даже не уверен, что она знала, зачем он держит у себя змей.

– Поправьте меня, если ошибаюсь, но мне кормление змеи представляется куда менее опасным делом, чем сбор яда.

При этих словах его светлости я вздрогнул. Ага! Вот до чего дошло дело! Неужели, Файнд раскопал содержание работы Ройлотта? Если так, то он наступает мне на пятки. Или я ему…