Код юстиции - Борис Абрамов Страница 18

— Не отдаём Брандту. И не прячем обратно. Кастнер написал: для памяти. Время судов прошло - большинства людей из протоколов уже нет. Но правда - не суд. Правда - то, что остаётся.

— Ты говоришь об огласке.

— Об архиве. Настоящем. Bundesarchiv. Напрямую, с полным комплектом документов. Публично.

— Нас обвинят в проникновении.

— Да. Но у нас есть история. Документы. И двое стариков из Киева, которым нечего терять.

Виталий молчал.

— Человек с папкой придёт снова.

— Придёт.

— Раньше, чем мы успеем.

— Может быть. - Листы легли обратно в папку. - Поэтому мы не ждём утра.

Достал из кармана визитную карточку - выпала из папки Вернера, подобрал тихо, ничего не сказав.

— У Вернера есть знакомый в Bundesarchiv. Доктор Андреас Мэй. Берлин. Старший архивариус.

— Сейчас четыре утра.

— Напишу SMS. Времени ответить хватит. А потом - Берлин. Первым поездом.

Виталий смотрел на него долго.

— Борька. Ты понимаешь, что мы сделали сегодня ночью?

— Понимаю.

— Мы залезли в федеральное здание. Вскрыли замок. Подняли пол.

— Да.

— И ты совершенно спокоен.

Борис посмотрел на него.

— Нет. Просто давно научился не показывать это лицом.

Вышли из гостиницы в 04:23.

Лейпциг в это время - пустой, холодный, настоящий. Мостовая, фонари, редкие такси.

На углу Борис остановился. Оглянулся - не потому что ждал слежки, а потому что хотел запомнить. Здание. Улицу. Момент между тем, что было, и тем, что будет.

— Первый поезд в пять сорок семь, - сказал Виталий. - Нам нужно на вокзал.

— Иду.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. БЕРЛИН

Поезд ICE Leipzig - Berlin.

05:47 по центральноевропейскому времени.

Вагон был почти пустым. Несколько командировочных с ноутбуками, женщина с дорожной сумкой, сразу заснувшая, молодой человек в наушниках.

Борис и Виталий сели у окна лицом друг к другу, металлическую коробку поставили под сиденье. За стеклом Лейпциг кончался: промышленные зоны, потом поля, потом серое ноябрьское небо над плоской саксонской равниной.

Ответ от доктора Андреаса Мэя пришёл в 05:31.

Борис перечитал трижды - не содержание, а тон. Немецкий архивариус, которому в пять утра пишет незнакомый человек с русским именем, мог ответить по-разному.

Мэй ответил так: «Понял. Буду на месте с восьми. Приходите через боковой вход, скажите имя охраннику. Ничего никому не говорите до встречи».

— Он знает, - сказал Виталий.

— Что-то знает. Не обязательно то же, что мы.

— Почему согласился сразу?

— Вернер позвонил ему. После нашего отъезда из Галле. Или до. Вернер Хааг двадцать лет собирал папку, никому не отдавал, а потом отдал нам за сорок минут. Не импульс - решение, которое он принял задолго до нашего визита. Знал, что кто-то вроде нас придёт.

Виталий смотрел в окно.

— Думаешь, спланировано?

— Думаю, Вернер - последнее звено в цепи, которую Кастнер выстраивал десятилетиями. Параллельной. Не Брандт с фондом - другие люди, которые хранили не для шантажа, а для передачи. Ждали подходящего момента.

— Нас?

— Двух пенсионеров из Киева, у которых в Германии нет ничего, что можно отнять. Ни карьеры, ни бизнеса, ни связей с местной системой. Идеальные свидетели.

— Кроме жизни, - сказал Виталий тихо.

— Кроме жизни. Но Томас потерял её, не зная ничего. Мы - зная всё.

Германия за окном разворачивалась - ровная, ухоженная, молчаливая. Ветряки на горизонте. Автобан с редкими фарами. Деревни, ещё спящие.