Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов Страница 18

— Он хотел спасти вашего майора, — сказал я и сразу же понял — зря я это сделал. Фраза выглядела так, будто я очень хорошо посвящен в суть произошедшего. На уровне как минимум пособника. Зря я стал отбалтываться — теперь они меня точно упекут.

— Собирайся, — тихо сказал более нормальный милиционер.

— Почему вы мне тыкаете?! — предпринял я жалкую попытку отстоять свои права.

Он не обратил на нее внимания, размышляя о своем.

— Лучше держать тебя под рукой, пока мы не поймаем этого нехорошего дедушку.

И я понял — все, придется ехать! Конечно, они действуют незаконно, но, если я попробую от них удрать (это со скованными-то руками!), они переломают мне ноги.

* * *

Какой-то дурак сказал, что пребывание в одиночке прочищает мозги, — мол, каждому порядочному и особенно мыслящему человеку надо хотя бы один раз в жизни побывать в тюрьме. По-моему, такая же чепуха, как заявление, что, преумножая знания, преумножаешь скорбь. Насколько бы легче мне сейчас было, если бы я ЗНАЛ, что со мной происходит. В какую историю меня запутала судьба.

Ведь не хотел, не хотел никуда я с вами ехать, ненавистный вы мой Ипполит Игнатьевич! И теперь вот я где?! Буро-зеленые стены, причем какие-то тошнотворно волнистые, так что падающий чахоточный свет из зарешеченного окошка под потолком откладывается на них бессильными бликами, при одном взгляде на которые становится мучительно ясно — ничего хорошего меня не ждет.

А жуткая дверь в напластованиях серой краски, лязгающая, как провинциальная родственница гильотины, сваренная унылым сварщиком в доисторические времена. Стоит одинокому ключу воткнуться в скважину, как сразу же возникает такое ощущение, что в камеру ломится спешившийся рыцарь во всех своих доспехах. Зачем для меня такая безнадежная дверь — ее бы применять для сдерживания серийных людоедов или предателей, выдающих ядерные секреты Родины.

Однако старичок оказался не прост. Никогда бы не подумал, что он способен вот так взять и исчезнуть. Он был в высшей степени педантичный человек; я уверен, что у него в отдельной папочке хранились все квитанции на квартплату и электричество, и платить он шел в сберкассу прямо в день их получения. На всех выборах он голосовал до одиннадцати утра. Улицу переходил только в строго отведенном месте.

Впрочем, сейчас люди пропадают чаще всего не по своей воле. И если дедушка пропал так, как обычно у нас пропадают, то мне вечно сидеть в этой кубической дыре. А он лежит себе где-нибудь, тихонько зарезанный, в канализационном колодце. Он — не четверо красноярских мальчиков, чтобы на его поиски подняли целый город. Хотя тут у меня блеснула надежда: менты очень, кажется, серьезно заинтересованы в том, чтобы его отыскать. Сами говорили — хорошо ищут.

А если все же сбежал и спрятался?

Где? От кого? Зачем?

Родственники! Опять у меня вскинулась мысль. Должны же быть дети, внуки, внучатые племянники. Друзья нелегкого послевоенного детства. Такие и примут, и скроют.

Я вскочил и подбежал к двери, но по дороге догадался, что уж до этого додуматься могли даже и подмосковные милиционеры.

Отвернулся от двери, и она лязгнула. Отворилась. В проеме стоял лейтенант. Тот, вчерашний, вдумчивый. Сейчас у него был усталый вид, за спиной маячил еще один в форме, но не «псих».