Амурские волки - Коллектив авторов Страница 192

— Барыня Искариотова.

— Ты хорошо ее рассмотрел?

— Чего ж не рассмотреть-то? Не ночь была, день!

— А ты ее раньше видел?

— Как не видеть? Каждый день видел. Я сторожем в том квартале был, где она живет. Всего две недели назад меня оттуда перевели.

— Так ты хорошо ее знаешь?

— На что лучше? Ночью узнал бы.

— Одна она вышла со двора?

— Нет, сначала вышел мужчина с саквояжем в руках. Потом спустя немного вышла сама барыня и пошла за ним следом. Потом он заворотил за угол, и она за ним.

— Куда, за какой угол заворотили?

— А туда, к ней домой.

— Вот как! – сказал пристав, а про себя подумал: «Неужели она к себе домой отнесла ограбленные вещи?»

И он переспросил сторожа:

— Ты хорошо видел, что они поворотили именно в ту улицу, на которой она живет?

— Хорошо.

— Не ошибаешься?

— Нет, однако.

— Ну, ступай. Да не болтай больше. Никому не говори, что я тебя допрашивал.

— Слушаюсь.

Сторож ушел.

«Если она к себе домой отнесла саквояж, то он до вечера должен быть у нее, – думал пристав. – А ночью увезут куда-нибудь».

Пристав встал и начал ходить по кабинету из угла в угол.

«Если сделать сейчас обыск, может получиться скандал, – думал он. – Старик мог обознаться, принять другую женщину за Искариотову. Обыск делать опасно: женщина влиятельная! Как же быть?»

Около четверти часа пристав безрезультатно шагал по своему кабинету. Мысль его вращалась в заколдованном круге: «Обыск сделать опасно, а не сделать обыск – увезут вещи. И тогда не будет доказательств. А увезут в эту же ночь обязательно. Вывезут, вывезут».

Но вдруг пристав остановился и хлопнул себя ладонью по лбу: «О чем же я думаю! Вывезут в эту же ночь! На что же лучше? Тут я их и сцапаю!»

И он растворил дверь и позвал старшего городового.

— Что прикажете, ваше благородие!

— Разыщи сейчас Митьку Заворуя и приведи сюда!

— Слушаюсь!

Вечером, как только стемнело, Митька Заворуй выходил из участка во главе трех оборванцев. Оборванцы сильно походили на переодетых городовых. У всех у них были большие щетинистые усы, а при взгляде на их фигуры чувствовалась военная выправка. Все четверо направились в тот квартал, где жила Искариотова. Они выбирали наиболее пустынные и темные улицы и тихо между собой переговаривались.

— Только, ваше благородие, тут с опаской надо, – обратился Митька к одному из оборванцев. – Как чуть, так сразу за локти ее сзади хватайте, а то она нас всех перестреляет. Проклятущая баба! А стреляет без промаха. Ее все наши как огня боятся.

— Разве она так хорошо стреляет? – удивился оборванец.

— Никогда не промахнется. И всегда насмерть.

— Вот как! Тогда нужно ее хватать, как только она выйдет из подъезда.

— Вот-вот! – подхватил Митька. – Как только выйдет, так сразу, ни слова не говоря, сзади и хватайте!

— Так вот слушайте, ребята! – обратился к остальным тот оборванец, которого Митька титуловал вашим благородием. – Как только она выйдет из подъезда, если у нее в руках будет саквояж, мы со старшим бросимся на нее: я схвачу сзади за локти, а старший сейчас же в карман к ней. Револьвер отберет.

— В кармане она не носит револьвер! – перебил его Митька.

— А где же?

— Зимой в муфте, а летом в рукаве. Она на такие дела в накидке ходит с широкими рукавами. А револьвер у нее на резинке в правом рукаве пристроен.