Наследство художника - Марина Серова Страница 2

Он снова подошел к картине, каждый шаг давался ему ценой неимоверных усилий. Его взгляд упал на массивную дубовую раму — настоящий шедевр столярного искусства, с причудливой резьбой, изображавшей сплетение виноградных лоз и острых шипов. Он провел дрожащими пальцами по сложному узору, нащупывая едва заметную впадинку, известную только ему. Нажал. Раздался тихий, почти неслышный щелчок, и крошечная секция резьбы отошла в сторону, обнажив узкую, тщательно обработанную полость.

Его пальцы, холодные и почти нечувствительные, с трудом втиснули туда свернутый пергамент. Тайник захлопнулся, снова став частью изящного декора. Горькая усмешка вырвалась из его пересохших губ. Какая ирония судьбы! Люди будут часами, днями, годами вглядываться в картину, искать тайные смыслы в каждом мазке, спорить о символизме и скрытых посланиях, а главная тайна будет висеть у них перед носом, просто обрамляя искусство. Самое ценное — всего лишь рама. Он прятал не бумагу, не юридический документ. Он прятал приговор всей своей жизни, всей той лжи, что окружала его долгие годы. Чувство мрачного, безрадостного удовлетворения наполнило его, согревая лучше любого огня. Пусть теперь попробуют найти. Пусть порвут друг друга в клочья в погоне за призраком, даже не подозревая, где спрятана настоящая правда.

Силы окончательно оставляли его. Он вызвал такси и с трудом добрел до выхода. Его грудь тяжело вздымалась, каждый вдох был похож на подвиг. Но глаза, потускневшие и уставшие, все еще были прикованы к холсту, в который он вложил всю свою душу. Машина подъехала, он открыл заднюю дверь и рухнул на сиденье как подкошенный. Такси тронулось.

«Теперь… все изменится…» — прошептал он, и слова его затерялись в тишине салона автомобиля.

Его взор затуманился, мир медленно уплывал куда-то вдаль, теряя очертания и краски. Он больше не чувствовал холода, не слышал шума города за пределами такси. Осталась только тяжесть век, неумолимо смыкавшихся, и последний образ — его картина, его исповедь, его смерть и его жизнь, слившиеся воедино на прямоугольнике холста.

Спустя несколько часов, когда тело художника доставили в больницу, а луна высоко поднялась над спящим Тарасовом, в его официальном кабинете в центре города раздался тихий, но настойчивый звонок будильника. Наступало время, расписанное по минутам, — время, когда старый мастер обычно покидал свою городскую квартиру для ночной прогулки. Человек, прекрасно знавший расписание Кастальского и все его привычки, бесшумно, как тень, скользнул в кабинет. Он двигался с уверенностью того, кто не раз бывал здесь и знал каждую щель в паркете.

Пальцы в тонких кожаных перчатках без единой ошибки, почти машинально, набрали знакомую комбинацию на кодовой панели сейфа. Дверь массивного стального хранилища отворилась с тихим щелчком, словно приветствуя давно знакомого гостя. Вор даже не взглянул на аккуратные пачки денег, лежавшие на одной из полок, не обратил внимания на ценные бумаги и деловые контракты. Его взгляд сразу выхватил из полумрака сейфа один-единственный предмет — толстый конверт из дорогой бумаги с наложенной на него мастичной печатью. Фальшивое завещание. Приманка, оставленная художником для тех, кто жаждал его смерти и его денег.

Забрав конверт, человек также бесшумно закрыл сейф, тщательно стерев следы своего присутствия. Он был абсолютно уверен, что держит в руках единственную и настоящую волю покойного. Мысль о том, что могло существовать еще одно завещание, даже не мелькнула в его сознании. Уверенность в собственной проницательности и знании всех тайн старика ослепляла его, делая уязвимым.