Метод чекиста - Валерий Шарапов Страница 26

Закончив с Махером и выжав его досуха, мы перевели дух. Все же жутко утомительно общаться со старым еврейским вором — его все время тянет на лирику и словесные кульбиты.

Вышли мы с муровцем на привокзальную площадь, щедро освещенную весенним солнцем. Я невольно залюбовался грандиозным зданием в стиле неоклассицизма, богато украшенным колоннами и обращенным к Москве-реке. Башня с часами поднималась на пятьдесят метров. Гордость московской архитектуры — Киевский вокзал.

На площади стояли в ряд красные, с белым верхом, рейсовые автобусы. А в центре площади была стоянка для такси и прочих машин. Там пригрелась и моя служебная «Победа».

Поигрывая ключами, я сказал:

— Пойдем дальше по связям Турка. Нужно прояснить, где он состыковался с иностранным агентом. И чем так не угодил, что тот его кастетом подравнял. Этот Стихоплет. Слышал о нем чего?

— Всех не запомнишь. Но найдем. Жора с Староконюшенного. Плюнуть и растереть. А ты по своим каналам проверь — может, где светился. Чем черт не шутит.

— Проверим, конечно… Прошу, карета подана. — Я махнул рукой в сторону «Победы».

— Карету мне, карету, — усмехнулся Дядя Степа. — Нет, мне еще тут пошариться надо.

Он махнул на прощанье рукой и нырнул в черную пучину московского криминала.

К сожалению, оптимизм его оказался безосновательным. «Раз плюнуть» не получилось. И поиск Стихоплета стал проблемой. Притом зубодробительной…

Глава 12

— Раны, раны. Вся наша жизнь — рана. Нога — рана. Голова — рана. Война — рана. Ничего, мы к боли привычные, — беря со стула клетчатую рубаху и с кряхтеньем натягивая ее на свою плотную фигуру, произнес пациент районной поликлиники.

В криминальном мире этого человека знали как Дольщика. В паспортном столе и в трудовой книжке он числился Бобылевым Георгием Артемовичем. А раньше… Ох, да чего вспоминать, что было раньше. Много у него было фамилий. Ну что такое фамилия — ветер перемен налетел, и сдуло эти буквы и звуки. Главное, чтобы человек был достойный во всех отношениях. И Дольщик себя таковым считал искренне. Потому что, в отличие от большинства представителей окружающего его всю жизнь бессловесного и тупого стада, он всегда был готов на поступок. Притом на любой, даже самый страшный, и уже одно это переводило его в высшую категорию.

— Боль, конечно, никуда не денется. Но прожить вы можете еще долго. У вас фактура крепкая, — сказал улыбающийся врач классического вида, с чеховской бородкой клинышком, ставя на рецепте свою небрежную подпись и протягивая бумажку пациенту.

— Вашими бы устами, доктор, — с грустью произнес Дольщик. — А вообще, войну пережили и болезнь переживем.

— Вот и ладненько. Жду вас, милейший, через месяц. Если, конечно, хуже не станет, — убаюкивающим голосом произнес врач.

Дольщик вежливо раскланялся и вышел из тесного кабинета. В коридоре на стульях ждали своей очереди граждане — инвалид, пара старушек-одуванчиков, еще парочка опойных работяг, мечтающих о больничном и чтобы потом чем было опохмелиться. Их всех ждал добрый доктор, который поможет, выслушает, сделает все, чтобы вернуть здоровье. За это Дольщик доктора искренне презирал.

Все-таки в Совдепии дурацкое правило — лечить всех подряд и забесплатно. В результате через эти очереди не пробьешься. Вон в Польше, когда он там родился, правило было простое — нет денег, иди подыхай. Оно и правильно. Слабые дохнут. Сильные выживают.