Нестеров. Превращения - Руслан Григорьев Страница 28

Нестеров утвердительно кивнул головой. Действительно, узбекское дело – странная, очень странная история. Сколько шума было, какие головы летели. Тот же Чурбанов, генерал МВД, зять генсека Брежнева. Дали ему 12 лет колонии. За что? В суде доказали только взятку в девяносто тысяч рублей и подарок – халат с тюбетейкой, расшитые золотыми нитками. И это при многомиллионных, колоссальных взятках других фигурантов. А Гдлян с Ивановым, следователи Генеральной прокуратуры? Носились с ними, как с писаной торбой, пылинки сдували, депутатами Верховного Совета сделали. Как же! Несгибаемые борцы с коррупцией, а потом «слили» потихоньку, и дело в песок ушло. Тут еще другие времена настали: Горбачев, Ельцин, в общем, не до узбеков стало. И в этот момент он вспомнил про себя, свои болячки.

— Диля! Все это, конечно, очень интересно, но скажи на милость: ты зачем мне свою узбекскую историю рассказала? Я же тебя про своего сына спрашивал?

— Опять горячишься, Сережа. Разве плохо, что мы вспомнили эти непростые времена и прекрасного человека? Я рассказала тебе свою историю затем, чтобы ты правильно понял: не сегодня родились те проблемы, с которыми мы сейчас пытаемся разобраться, из-за чего случился твой разрыв с сыном. Хочешь спросить: что делать, как сына вернуть? – Черные, как нарисованные, брови взлетели вверх. – Мои ташкентские дела были картинкой, иллюстрацией, если хочешь, к тому, что нарастало годами и свалилось на нас. Но это МЫ не замечали или делали вид, что не замечаем, что происходит, а дети – они острее, тоньше нас чувствуют. Ты переживаешь за свою жизнь, за то, что в одночасье пошло прахом. А ты не подумал, каково им, нашим мальчикам и девочкам? Что они переживают в душе своей? Они были октябрятами, пионерами, комсомольцами, и сразу, как отрезало, ничего не стало. Мир перевернулся. Что было плохим, отвратительным, стало правильным и прекрасным. Мы с тобой, наше поколение еще протянем на старом багаже, я без копейки не останусь, ты тоже пробьешься. Что смотришь? Пробьешься, я тебя знаю!

— Ты прямо как црушник, – перебил ее Сергей, вспомнив псевдоавстрийца. – Тот тоже говорил: пробьешься, пробьешься…

— Какой такой црушник? Не знаю.

— Долго объяснять, проехали…

— Проехали так проехали. Но ты мне все-таки ответь: каково детям нашим? Как им жить в этом мире? С нашими принципами и правилами они не проживут. Им надо по-своему жить, на плаву быть, уважаемыми, заметными людьми. – Она остановилась и, не встречая возражений, продолжила. – У тебя свои проблемы, у меня свои. Моя дочь к Азизу, торговцу с Черемушкинского рынка, собралась. Куда, говорю, пойдешь: в наложницы, содержанки? Все потеряешь: семью, учебу в университете, друзей. Зато, говорит, копейки перестану считать; есть буду, что захочу, одеваться буду красиво.

— Отпустишь?

Диля взглянула на него и хитро улыбнулась.

— На следующей неделе расстанется с этим жирным Азизом, сама его бросит.

— Видишь, как у тебя, – не удержался Нестеров. – Захотела, так повернула, не понравилось, в другую сторону развернула.

— Завидуешь? Хочешь, научу. Всему. У тебя есть дар, ты просто не знаешь. – Она улыбалась, но за улыбкой была твердая уверенность в своих словах.

— Ну уж нет. Ни за что. – Нестеров улыбался с тем же выражением, что и узбекская ведунья. – Мне еще только вселенской мороки не хватало.