Недвижимость - Роман Путилов Страница 3

Все равно, говорит, если его тронуть, то у него голова окончательно оторвется и все, как только на носилки попробуем переложить, то помрешь сразу. А голову зафиксировать у него нечем, так как у него в медицинской сумке только бинты и вата. Ну, а к этому времени наша опергруппа уже подъехала, и пацаны сказали доктору, что если он тебя не довезет до больнички, то ему лучше сразу повеситься. Я в подвале соседнего дома нашел дверь незапертую, и мы эту дверь под тебя смогли подсунуть и так на этой двери в «скорую помощь» и засунули. А потом из вашего отдела парни приехали и сказали, что ты в тот день выходной был и на машине «калымил», а какая машина у тебя была, никто не в курсе. Так-что, братка, рассказывай, что помнишь, что за машина у тебя имеется, чтобы хоть в розыск ее выставить… Э! Ты что, плачешь что ли? Прекращай! Живой же остался, и то хлеб. Врач сказал мне лично, что ничего еще не потеряно, все вполне может восстановиться… — Милиционер растерянно достал из кармана не самый свежий платок и принялся старательно промакивать, внезапно набежавшие, жгучие слезы, делая только хуже — теперь жгло половину лица.

— Погоди, брат. — я попытался отвернуть лицо, но у меня плохо получалось: — Принеси стакан воды просто мне на глаза вылей, а то от слез кожу всю разъедает…

Пока озадаченный милиционер ходил за водой я с трудом успокоил свои эмоции. Посторонние парни из чужого отдела милиции, найдя у меня в кармане ведомственную печать, которой положено опечатывать сейф и дверь кабинета, сделали все, что могли, чтобы я доехал живой до больницы, а парни, с которыми я работал равнодушно пожали плечами — он в тот день не был на работе, он подрабатывал извозом частным образом, тем самым лишая меня милицейской пенсии, обрекая сдохнуть с голоду на пенсии по бытовой травме… И тут для меня все встало на свои места, как будто, со смутных воспоминаний последнего дня сдуло непроглядный туман, я вспомнил каждое слово, произнесенное в тот день и каждого человека, с которым я общался. Меня просто подставили под ножи, заказав двум наркоманам, и сообщив, что я пострадал во время бытового конфликта, что бы не было шума и какого-то расследования. Если я сейчас дам показания этому доброжелательному здоровяку, что сейчас растерянно топчется возле моего изголовья с граненым стаканом мутного стекла в руке, что меня заказал собственный начальник, то допускаю, что поднимется шум на какое-то краткое время, но Максим Поспелов легко отметет от себя все мои обвинения, несмотря на заключение психиатра о моей вменяемости. А потом меня просто убьют, и сделают это также легко, как стряхнуть грязь с подошвы ботинок, чтобы просто не вонял и не портил настроение занятым людям. А потом, глубокой ночью в палату войдет некто в темном и просто сдвинет чуть-чуть в сторону мою голову или накроет продавленной подушкой мое лицо — в любом случае результат будет один и он будет фатальным. Чтобы войти в палату и отправить меня на тот свет не надо прилагать особых усилий — больница — это большой проходной двор, через который ежечасно проходят сотня людей. Зато плюсы от моей смерти несомненны. И, поэтому, для того, чтобы выжить у меня остается только один способ — лежать на кровати, изображая беспомощного инвалида… Хотя почему изображая? Я этот самый инвалид и есть и единственный способ выжить для меня — затаится, чтобы обо мне все забыли и надеяться, что когда-то я смогу подняться с этой кровати, хоть каким образом.