Дочь поэта - Дарья Дезомбре Страница 31

У гусеницы, чтобы вы знали, трескается кожа, ткани разрушаются, образуя своего рода питательный суп. Потихоньку начинают свое развитие имагинальные диски личинки: центр каждого становится концом трепещущего крыла, кончиком тончайшей ножки… Я знала, что увижусь с ним — и потихоньку преображалась. Я готовилась к нашей с ним встрече, как никогда не готовилась ни к одному свиданию.

Пользуясь тем, что похудела после смерти отца, я выволокла из глубин шкафа разноцветные пакеты, которые годами присылала мне мать. Раньше эти вещи были мне малы. Но сейчас многие оказались впору. Следующим этапом стал ближайший салон красоты, где я потребовала сделать себе блонд: официально из соображений конспирации — я слишком на него похожа. Не стоит сразу открывать все карты. На самом же деле многочасовые блуждания в интернете определили образ женщин, толпящихся вокруг моего биологического отца: копии Мэрилин Монро, Джейн Мэнсфилд и прочих крутобедрых блондинок с победительными улыбками и с сигаретами в острых наманикюренных пальчиках. Я хотела ему понравиться ДО того, как он узнает… Итак, блондинистые крылышки и наманикюренные конечности. Выключая компьютер после целого дня поисков информации про своего отца, я вглядывалась в себя на экране, как в зеркале. Еще не бабочка, думалось мне, но уже не личинка.

На следующее после преображения утро, сидя перед ноутбуком с чашкой кофе, я услышала звонок в дверь. И неохотно пошла открывать. Это был Славик. Он разинул было рот, чтобы прокомментировать происшедшие во мне перемены, но я уже развернулась и прошла вглубь квартиры, вновь застыла перед экраном, на котором светилось лицо Двинского, окруженное текстом статьи.

— Кто это? — спросил он.

— Ни одна из дочерей не унаследовала его поэтического дара, — прочла я вслух строчку из интервью. И повторила: — Ни одна. Я не исключение.

— Ни хрена себе! — он сел рядом. — А я, кстати, пишу стихи.

— Это вообще не кстати. — Я даже не смотрела на него: господи, да какая мне разница?

Все мое внимание было приковано ккрайнему левому углу фотографии: там маячило нечто вроде куска бетона. Дальше синела вода. В какой-то из старых статей о нем говорилось о даче на берегу залива. Мол, Поэт живет бóльшую часть года там. Сливается с природой, дышит йодом, а не бензином. Слушает шум корабельных сосен, а не авто. Но залив большой. Дач там — завались. Я забила в поисковик картинок «пляжи Ленобласти. Финский залив». Слава молча сел рядом. Я скроллила экран вниз, вниз, вниз. Дурацкие фото — девушки на пляже, призывно изогнутые в пояснице, заходы солнца, восходы солнца, велосипедисты, песок, валуны.

— Ты что ищешь?

Я вернулась на страницу с интервью, увеличила нужный квадрат с бетонной невнятицей.

— Так бы сразу и сказала, — хмыкнул тот. — Я знаю, где это.

— Ты ж в Питере без году неделя?

Он усмехнулся краем рта, кивнул:

— Ага. И уже ездил туда бухнуть. Повезло тебе.

— Ну и где это?

— Ты очень красивая.

— Не ври.

— Очень. Тебе идет быть блондинкой.

— Честно?.. Так скажешь, где это?

— Если расскажешь еще одну байку про Пушкина.

— Я тебе не Шахерезада.

— Кто сказал?

— Хорошо. Какую байку?

— Не знаю. Любую. Про Натали и Дантеса. Романтика, все дела.

Я хмыкнула.

— Я в этой истории не на их стороне.

— Потому что ты не романтична!