Гейне. Двойная игра - Анатолий Леонов Страница 35

— Марк Аврелий: «Все мы творения на день: и кто помнит, и кого помнят. Все недолговечно — и сама память, и объект памяти. Придет время, когда ты все забудешь; и придет время, когда все забудет тебя. Всегда помни, что скоро ты станешь никем и нигде»[16].

Демьянов зажмурился, словно хотел сбросить с себя наваждение. Но мысли путались и лезли в голову все вместе, целым роем, создавая в воспаленном сознании суету и разноголосицу блошиного рынка, где все вместе и каждый за себя. Мелькнула мысль: «Капитан — начитанный! …Марк Аврелий. Почему я думаю о нем, когда через секунду не станет меня? Что происходит?»

Краток последний миг бытия на краю вечности и долог одновременно с этим, ибо неведомо, когда точно он случится! Твоей «вселенной» фактически уже нет, а сам ты еще жив, и роятся в голове воспоминания и мысли, в которых уже нет проку. Кроме, может быть, одной: имела ли смысл жизнь, если изначально все было бессмысленно и со смертью твой собственный мир исчезнет навсегда, даже сама память о тебе сотрется в последующих поколениях! Есть ли смысл в том, что непременно превратится в тлен?

— Ziel![17] — раздалась команда начальника караула.

Клацнули затворы карабинов. Демьянов посмотрел на четыре черные воронки смерти, направленные ему в грудь, и время стало растворяться вокруг него, как снег в стакане воды.

— Feuer![18]

Жерла смерти озарились нестерпимо ярким светом, последовал грохот оружейного залпа. Свист пуль над головой. Молодой человек чувствовал их обжигающий полет мимо своего тела и лица. Он, кажется, даже слышал стук падающих на землю стреляных гильз. Это повторилось трижды и затихло.

Демьянов стоял, закрыв лицо скрещенными руками, чтобы уберечься от щепок, отлетавших от побеленных бревен сарая за его спиной. Жив? Осмотрелся. Ни царапинки, только с мочки уха сочилась кровь от случайно угодившей щепки. Если кровь течет и саднит рана, значит, еще жив.

Немцы смеялись, видя его растерянность. Капитан удовлетворенно кивнул головой и, подойдя к Демьянову, сунул ему в руку отобранный крестик.

— Держи и помни, в следующий раз все будет по-настоящему.

Как черт из табакерки, рядом с Демьяновым возник худой и сутулый фельдфебель с лицом, изъеденным оспой. Капитан, указывая на русского рукой в кожаной перчатке с меховой опушкой, скомандовал:

— Доставишь в Смоленск. Там сдашь людям генерала фон Шенкендорфа. Теперь это дело СД. Если русский им интересен, пусть берут. Документы получишь в фельджандармерии и дуй на станцию.

— Слушаюсь, господин капитан! — Фельдфебель взял под козырек и грубо толкнул Демьянова в плечо: — Пошли, быстро!

Но Демьянов не двинулся с места. Капитан вопросительно посмотрел на него:

— В чем дело? Есть вопросы? Просьбы?

— Прошу вернуть мой шарф.

— Только шарф?

— Да. Мне его жена подарила!

Капитан изучающе посмотрел на Демьянова:

— Любите жену?

— Люблю! — согласно кивнул Демьянов.

Немец криво усмехнулся и, повернувшись к русскому спиной, коротко распорядился:

— Верните ему шарф… И остальную одежду тоже.

Глава двенадцатая

Август 1937 года

В сосновом лесу, недалеко от подмосковной Балашихи, на плацу возле небольшого деревянного особняка выстроились в шеренгу «по росту» около трех десятков молодых людей, одетых в простую гражданскую одежду. У каждого в ногах стоял чемодан или увесистый вещмешок. Было очевидно, что приехали они сюда надолго. Демьянов стоял вторым в ряду, сразу за розовощеким здоровяком с квадратной головой и бычьей шеей.