Эндшпиль с бриллиантовым конем - Марина Болдова Страница 36

Ответ был для Сергея ожидаемым, так как он был почти уверен, что шахматы предназначались для домашнего пользования.

Могли они принадлежать предкам Федора? Могли, но в таком случае встает вопрос — кто их для него сохранил, пока он жил в детском доме? Кто такой честный, что не продал их коллекционерам, например? Или ювелирам? И почему сам Ямской скрывал такую ценность от дочери?

Сергей понимал, что информация о родителях Ямского, которую донесла до него мама, требовала проверки. Уж слишком сомнительно выглядела их «шпионская» биография. Якобы работали Ямские на немецкую разведку, их арестовали и расстреляли. Доступ в архив органов безопасности Сергей, конечно, получит, но только по запросу в рамках уголовного дела. А дело-то вести будет не он! Рахматуллин… «Как бы добиться от полковника, чтобы отдал Стасу! Тот точно будет рыть, а не пытаться назначить преступника из ближнего круга Ямского. Например, неожиданно вернувшуюся дочь. И мотив налицо — обида на отца за то, что выгнал из дома. Факт, что за этот мотив Рахматуллин уцепится. И у Снегирева, как назло, внятного алиби на время покушения нет. «Буду завтра упирать на то, что у Стаса в Москве остались связи. Это единственное, что может повлиять на то, чтобы отдать парню дело Ямского», — решил Костин и посмотрел на часы — почти одиннадцать.

У самого Сергея в архиве местного ФСБ когда-то работала знакомая женщина. Пожалуй, единственная среди его временных подруг, к которой лежала душа. Алена Солодовникова, жена старого друга, случайная связь с которой выбила его из обычного ритма сексуальной жизни — после единственной ночи с ней Сергей на других женщин смотрел с прохладцей. Он совсем не запомнил, хороша ли Алена в постели, но зато почти дословно помнил их разговор после. Долгий, взахлеб, когда годами копившееся в душе вдруг получает свободу. Но это не было исповедью, а Алена, боже упаси, не была исповедником. Она слушала его, кивала с улыбкой, мол, согласна… А после сама говорила о своем наболевшем. И ему становилось страшно за нее, он страдал вдвойне, потому что даже помыслить не мог, чтобы вмешаться и что-то исправить. Он долго не верил, что говорит она о его друге, с которым в общежитии койки были рядом, конспекты одни на двоих, костюм и даже «выходные» ботинки. То есть знает его Костин, как самого себя. Это о нем Алена — абьюзер, алкоголик и садист? Об отце своих сыновей?! О начальнике УГРо одного из районов области подполковнике Евгении Солодовникове? «Ты его помнишь студентом, Сережа. Веселым, безбашенным и щедрым. Я его таким и полюбила. Только нет уже того Женьки, рядом со мной не человек, а животное. И пожаловаться на него некому — он у нас местный царек. Ладно — я, его дети боятся! Борис, старший, боксом начал заниматься. Знаешь, зачем? Чтобы, когда вырастет и окрепнет, отцу в морду дать! Понимаешь мотивацию? А я ничего не могу ему сказать, потому что сама бы… ударила! Да так, чтобы… не встал больше… никогда! Мыслей своих боюсь, Сереженька. Грех смерти желать, но я другого выхода избавиться от него не вижу», — словно слезами, захлебывалась словами Алена.

Костин предложил завтра же, нет, уже сегодня забрать их троих к себе. «И тебя убьет. Или нет, хуже — сделает так, чтобы посадили надолго. Подставить человека для него ничего не стоит. Проделывал не раз. Поэтому и раскрываемость «по горячему» у него высокая. А то, что улики сфабрикованы… У Солодовникова на это мозги заточены. Не стал бы полицейским, сидел бы, да не раз. Вот такой теперь твой друг юности Женька. Прости, что наговорила тебе… Ничего у нас с тобой больше не будет, давай считать, что сели мы с тобой в один вагон поезда случайно, проехали от станции до следующей и разбежались. Провожай меня, я должна быть дома не позже половины девятого. Уйдет на службу, дети одни останутся. Младшему три года всего», — решила она за них обоих — за себя и за него, Костина. Он только попросил звонить, не пропадать. «Так я буду знать, что с вами. Давай я с Женькой поговорю, а?» — без всякой надежды спросил он уже в прихожей. Алена не ответила, только посмотрела на него со страхом и болью. Он все понял, в бессилии что-то изменить без ее согласия только стукнул кулаком по дверному косяку.