Тайна кровавой ночи - Евгений Сухов Страница 38

— Увидите Жгутова в камеру, — распорядился Воловцов. — Предчувствую интересную беседу.

— А с женщиной как поступить? — недоуменно спросил Ступин.

— Пусть домой пока идет. Ребенка покормить нужно. А еще устал он. — И заметив неудовольствие в глазах полицейского надзирателя, повысил голос: — А потом еще зима на дворе! Не держать же ее, бедную, с ребенком на руках в камере! Что мы, злодеи, что ли, какие-то?

Глава 8. Резать мы вас не собираемся

Герасим Жгутов, мужчина в возрасте двадцати восьми годов, на допросе у судебного следователя Воловцова не запирался и давал признательные показания весьма охотно. Да и к чему отпираться от очевидного, ежели в его доме отыскали брошь, принадлежавшую купчихе Мухаметзяновой, которую они с Венькой Громом прилично обнесли. К тому же — в этом Герка Жгут был почти уверен — сдал его фараонам не кто иной, как барыга Дементий. Тот еще жук! С ним еще будет разговор, если удастся уцелеть… Так что у языка[17] и свидетель еще имеется. А это, братцы, означает, что свободной жизни пришли кранты. За кражу со взломом из жилища по «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных», если это повторная кража, его ожидают четыре года исправительных арестантских отделений. А сам он отныне именуется как опасный рецидивист! Предстоит трудиться где-нибудь на тяжелых принудительных работах. Но это еще не каторга. Если уж совсем не повезет, так приговорят к каторжным работам. Отошлют куда-нибудь на Нерчинские рудники — и поминай как звали!

— Стало быть, «работали» вы у купчихи Мухаметзяновой один, — скорее заключил, нежели задал вопрос, судебный следователь Воловцов.

— Один. Оно как-то сподручнее, — подтвердил Герка Жгут и посмотрел на судебного следователя честным и ясным взором.

— А в доме Эмилюка на Жуковке тоже один работал? — жестко изрек Иван Федорович, перейдя с подследственным на «ты», и уперся в него недобрым взглядом.

— Какой еще такой Жуковке? — поднял в удивлении брови Жгут. — Это вы про что?

— А про то! — вдруг громко и неожиданно прикрикнул на него Иван Федорович, и жилы на его шее стали похожи на веревки. — Что ты, мразь, убил двух ни в чем не повинных девочек четырнадцати и двенадцати лет! Оксана и Юлия их звали… Им бы еще жить да жить! Нанес тяжкие увечья молодой женщине и похитил у нее годовалого ребенка. Того самого, — продолжал орать на Жгута судебный следователь, — что сейчас на руках у твоей супруги и которого она так ласково называет Васечкой… А вот только не Васечкой его зовут, а Колей!

Воловцов редко прибегал к такому острому приему: внезапно, казалось бы, безо всякого повода, рявкнуть на допрашиваемого, на миг лишая его самообладания и сбивая с толку.

Иначе говоря, подследственный, насколько позволяли ему ум и обстоятельства, заранее готовился к допросу: подбирал ответы на вероятные вопросы, заучивал их, прилаживал к памяти. Создавал крепкую линию защиты. Для себя он решал, какую роль ему следует сыграть перед следователем, какую личину надеть: перепуганного простака; человека рассудительного, с припрятанной хитрецой, или же вовсе недотепу, который и сам не понимает, где очутился и за какую провинность сюда угодил. И вдруг судебный следователь теряет самообладание и срывается на крик. У допрашиваемого в ту же секунду рушится весь заранее четко выстроенный план, все идет наперекосяк. Все смешалось! Что говорить — непонятно, половина заготовленных фраз начисто вылетает из головы. Как держаться — тоже неизвестно.