Мое убийство - Кэти Уильямс (США) Страница 39

Ферн, так и не ослабившая хватку, стиснула мне плечо на слове «потрясает».

– Я понимаю, что ее случай может и не вызвать того же сочувствия, – не умолкала женщина. – Потому что Лорел могла бы бросить его. Могла. Тут не поспоришь. Вот только, понимаете ли, не смогла.

– Да, – сказала Ферн и отступила на шаг. – Да, мы им расскажем.

– Правда? – удивилась женщина, и по тому, как она это произнесла, стало понятно, что она ожидала услышать отказ.

– Конечно, расскажем, – заверила ее Ферн. – Мы расскажем им о вашей Лорел.

– Вот ведь! – обратилась незнакомка к кому-то невидимому, к небесам. – Вот ведь! Хорошие девочки! Хорошие! Можно я дам вам свой номер? Сообщите мне, что они скажут. И у них будут мои контакты на случай, если они решат… В общем, если они решат…

Ферн согласилась, и женщина дала ей свой номер. Она поблагодарила нас еще сотню раз – благодарила долго и сбивчиво, пока количество «спасибо» не перевалило за разумное, а мы просто кивали в ответ на ее словесное недержание.

– Ты правда расскажешь о ней Герт? – спросила я у Ферн, когда мы прошли квартал и та женщина пропала из виду.

Ферн фыркнула.

– А Герт-то здесь при чем?

– А кому еще? Комиссии по репликации?

– Лу, – сказала Ферн. – Ну ты чего.

– Что? А кому тогда?

– Никому я ничего рассказывать не буду. Никто не станет клонировать ее дочь.

Я, вероятно, скривилась на слове «клонировать», которое ныне редко использовали из соображений политкорректности, и Ферн рассмеялась мне в лицо. Она была права. Комиссия по репликации не вернет к жизни какую-то непонятную девицу, убитую бойфрендом. Сколько их таких на свете? Я даже знала точное число: каждый день подобным образом гибнут три женщины.

Страна и без того перенаселена. Мы не могли клонировать каждого умершего, или убитого, или кого там еще. Эта процедура применялась в исключительных случаях. Предполагалось, что разработка государством критериев пригодности для нее окажет на общество долговременный положительный эффект. Вот почему год назад разразился скандал, когда обнаружилось, что кое-кого возвращали к жизни в обмен на внушительные пожертвования в пользу комиссии по репликации. Которые, по словам комиссии, шли на исследования. Но выглядело все это так себе, паршивенько выглядело – особенно когда выяснилось, что один политик, которого оживила комиссия, изнасиловал двух своих практиканток. Это повлекло за собой протесты, расследования и общественное порицание, и все шло к тому, что комиссию по репликации вот-вот закроют, пока Эдвард Ранни не начал убивать женщин и одна шумиха не затмила другую.

Правда вот в чем: комиссия не клонировала бы нас пятерых, если бы не все те новости, поиски маньяка и несколько убийств, если бы не все те актрисы и поп-звезды, что призывали вернуть нас к жизни, если бы не женщины, что рисовали помадой шрамы у себя на шее.

– Но ты же пообещала ей, что расскажешь, – напомнила я Ферн. – И теперь она живет с надеждой.

– Она и до того с надеждой жила.

– Ты не понимаешь. – Я остановилась, и Ферн тоже пришлось притормозить. – Она не забудет про твое обещание. Это ведь ее дочь.

Стоило мне это произнести, как в голове мелькнула мысль, что кто-то может убить Нову, и я задохнулась. Даже думать об этом было сродни преступлению.

– Может, я и не мать, но у меня-то мать есть, так ведь? – Ферн искоса посмотрела на меня. – Как и у Эдварда Ранни.