За седьмой печатью - Евгения Якушина Страница 4

Митенька перешел к следующей витрине, и свет фонаря выхватил из темноты яшмовую фигурку увенчанного лучистым солнечным диском человекоподобного существа, державшего в руках серп Луны, повернутый рогами вверх. Это был Ульгень – старший из алтайских богов. В целом идол был вырезан схематично и даже примитивно, но его лицо поражало своей детальной проработкой: высокие азиатские скулы, хитрый прищур, глубокие морщины над густыми нахмуренными бровями, заплетенная в косицу жиденькая монгольская борода и тонкие, обвислые усы над сжатыми в глумливой улыбке пухлыми губами.

Митеньку удивляло, что ваятель придал создателю мира столь отталкивающую личину, но еще больше его поражала ее мистическая притягательность. Вот и сейчас юноша никак не мог оторвать взгляд от Яшмового Ульгеня, лицо которого будто бы ожило в подрагивавшем свете фонаря: глаза недобро посверкивали, блики на высоких скулах создавали иллюзию играющих желваков, а багровые прожилки на камне казались струйками крови, стекавшими из темной щели рта.

С трудом отогнав наваждение, Митенька торопливо отвел луч фонаря в сторону, но тут же вернул обратно, рассердившись на себя за постыдную, по его мнению, впечатлительность. «Вот еще! – досадливо подумал он. – Каменного болвана испугался!»

Чтобы доказать себе, что он не трус, молодой человек решил вынуть статуэтку и подержать в руках. Он выбрал на связке нужный ключ, отпер витрину и потянулся к Ульгеню. В тот же миг за его спиной хлопнула дверь и сделалось светлее. В архив, держа в руке керосиновую лампу, вошел Белецкий – Митенькин воспитатель.

— Дмитрий Николаевич, что вы здесь делаете в такой час? – строго спросил он.

От неожиданности Митенька дернулся, едва не выронив фонарь, и, поспешно захлопывая витрину, умудрился ободраться о торчавший из рамы гвоздик.

— Я спрашиваю, что вы здесь делаете? – настойчиво повторил свой вопрос несносный воспитатель.

Пойманный с поличным Митенька упрямо помалкивал, зализывая царапину на пальце. Белецкий протянул ему платок и потребовал:

— Дайте сюда дневник.

Юноша вытащил из-за пазухи потрепанную тетрадь в клеенчатой обложке и отдал воспитателю.

— Я много раз просил вас не выносить дневники из архива, – с суровым упреком произнес тот.

— Белецкий, прекрати мне указывать! Это дневники моего отца! – взорвался юноша, разозленный не столько укором, сколько тем, что так глупо попался, да еще и напугался до чертиков.

— Тем больше у вас причин относиться к ним бережно и читать только здесь, – отчеканил в ответ Белецкий и аккуратно положил тетрадь в одну из стоящих на высоком стеллаже коробок.

После он придирчиво осмотрел отпертую витрину и продолжил наставления:

— Изучать экспонаты следует при дневном свете. Прежде чем брать их в руки, желательно надевать перчатки…

— Белецкий, я все знаю, – теперь уж виновато проговорил Митенька. – Я не хотел ничего трогать… Только Ульгеня…

Белецкий осторожно снял с полки яшмовую статуэтку и протянул воспитаннику. Юноша несколько секунд колебался, прежде чем взять ее.

— Это всего лишь резной камень, Дмитрий Николаевич, – сказал Белецкий, заметив в лице Митеньки опасливую настороженность.

Молодой человек сжал яшмовую фигурку в ладони. Сочившаяся из ободранного пальца кровь размазалась по глумливому лицу языческого божка.