Берлинский гейм - Лен Дейтон Страница 40

— Все делается медленно, – сказал он. – Все требует времени.

— Мне только что пришла в голову сумасшедшая мысль, – оживился русский. – Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делаются фотокопии. Там, где вы переснимали прошлый заказ.

Русский сказал это достаточно громко, и, хотя я не оборачивался, у меня возникло ощущение, что Трент тронул собеседника за рукав, стараясь утихомирить. Сам он говорил намного тише.

— Предоставьте заботы мне, – сказал он. – Я сделаю.

Трент произнес это напряженным голосом, как обычно говорит человек, желая сменить тему разговора.

— Друг мой, Джайлс… – сказал русский слегка заплетающимся языком, возможно, под действием выпитого. – Конечно же, я все предоставляю вам.

Я взял кофе и вернулся к своему месту. На этот раз я выбрал другой стул, чтобы сидеть спиной к Тренту и русскому. Но я мог видеть их туманное отображение в стекле засиженного мухами портрета пана генерала Пилсудского.

Я продолжал изучать одну из партий Капабланки против Алехина на чемпионате 1927 года, хотя, признаться, половину я там не понял. Но к тому времени, когда Капабланка все-таки победил, Трент и русский исчезли. Видимо, поднялись по лестнице и вышли на улицу.

— Можно к вам подсесть, Бернард? – спросил старый Ян Кар, когда я уже складывал фигуры в коробку и закрывал доску. – Я не видел вас несколько лет.

— Теперь я женатый человек, Ян, – сказал я. – К тому же шахматист из меня неважный.

— Слышал о смерти вашего отца. Примите мои соболезнования. Он был замечательный человек.

— Это случилось довольно давно, – заметил я.

Он кивнул, предложил выпить, но я сказал, что скоро мне нужно уйти. Комната почти опустела. Все перешли в соседнее помещение, где шла острая игра, похожая на дуэль.

— Вы здесь по работе? Из-за этого русского, верно?

— Какого русского? – Я прикинулся удивленным.

— Это нахал, каких мало, – сообщил Ян Кар. – Лезет туда, куда его не просят.

— Иначе бы им никуда не попасть.

— Я, конечно, буду помалкивать. Мой сын тоже.

— Правильно, Ян, – сказал я. – Дело очень деликатное. Очень деликатное.

— Ненавижу русских, – признался старый Ян. – И немцев тоже.

Дом Джайлса Трента представлял собой жилище в стиле георгианской эпохи с узким фасадом, каких здесь было множество. Он был произведением виртуозов-строителей, созданным, когда готовились к большой выставке 1851 года. Челси превратился тогда в фешенебельный район Лондона, привлекавший высокопоставленных служащих и торговцев. Возле входной двери, отделанной панелями черного цвета, с молотком в виде бронзовой львиной головы, стоял Джулиан Маккензи, ветреный молодой человек, он прослужил в нашем департаменте не более шести месяцев. Я выбрал его для слежки за Трентом, ибо знал, что юнец не станет задавать лишних вопросов относительно задания или требовать письменного распоряжения.

— Объект вернулся домой в такси примерно полчаса назад, – доложил Маккензи. – В доме он один.

— Свет?

— Только на первом этаже… Кроме того, с задней стороны дома, недолго. Наверное, он пошел в кухню, чтобы сварить чашечку какао.

— Можешь быть свободен, – сказал я Маккензи.

— А вы не хотели бы, чтобы я вошел вместе с вами?

— Кто сказал, что я собираюсь врываться в частный дом?

Маккензи оскалил в улыбке зубы.