Адский прииск - Николай Свечин Страница 49

Лыков подтвердил:

— Да, негр, оттого и кличка. Семикоровкин служил в Туркестане, в оазисе Пенде. Там существует страшная болезнь, ее и называют пендинка. Человеку какой-то глист разъедает лицо, другие мягкие ткани, оставляя сильные язвы и шрамы. Лечения от пендинки нет, она проходит сама. Но следы остаются на всю жизнь. Особенно тяжело барышням, дочерям офицеров, что служат в оазисе; им же надо замуж выходить… Так вот, у Сашки на лице имеются такие шрамы – особая примета. А Мурин оттого, что он на службе сильно загорел, стал как дядя Том из хижины.

Алексей Николаевич опять высунулся и спрятался.

— Стоят и не уходят. Что делать будем?

— Я сбегаю за полицией, – предложил Азвестопуло.

— А если они разделятся, как я один буду их филировать? Нет уж, оставайся при мне.

Сыщики укрылись за углом и стали рассуждать. Сергей настаивал на том, чтобы вызвать подмогу. Пусть шеф следит за старшим, который опаснее. По нему потом отыщут и русского негра. А он сгоняет-таки в управление, до которого отсюда десять минут ходьбы.

Алексей Николаевич возражал. Его борода еще слишком коротка, чтобы сделать сыщика неузнаваемым. Достань Воробушка помнит Лыкова в лицо – пять лет назад сыщик его арестовывал и вел дознание. Если уж кому и следить за бандитом, то помощнику, а не шефу.

Так они и решили. Сергей остался караулить варнаков, а статский советник быстрым шагом двинул на Полицейскую.

Подъесаул встретил столичного гостя заготовленной фразой:

— Я тут подумал…

Тот перебил его:

— Возьмите трех человек и бегом за мной!

— Но…

— Поблизости пасутся двое беглых каторжников в розыске, Шпилев и Семикоровкин. Кого-то ждут, надо спешить, пока они не ушли.

Рубцов сразу все понял, собрал свободных городовых, и арестная команда помчалась к почтово-телеграфной конторе. За углом их поджидал Азвестопуло.

— Не ушли еще?

— Маячат. Прежде чем брать, хорошо бы узнать, кого они поджидают?

В проходе столпилось шесть человек, многие в форме, и это привлекло внимание зевак. Какая-то фря остановилась и стала спрашивать Илью Александровича, чем он здесь занимается! Тот пытался ее прогнать, но безуспешно. Вскоре рядом пристроились еще знакомые полицмейстера. И произошло то, что должно было произойти. Беглые заметили суету, насторожились и зашагали в сторону городского луга.

— Держи их! – закричал Алексей Николаевич, выбегая из засады. За ним как тараканы прыснули городовые. Редкие якутяне с улюлюканьем поддержали их. Какой-то бойкий казак бросился наперерез каторжникам. Тогда Шпилев вынул револьвер и выстрелил ему в грудь. Доброволец упал, и городовые резко замедлили бег, вперед неслись только два питерца и подъесаул.

От монастырской слободы навстречу беглецам подлетела закладка.

— Стой, анафема! – заорал статский советник и поддал ходу. Тут Достань Воробушка перенес огонь на него. Лыков упал на одно колено, лихорадочно стал вытаскивать пистолет. Гайменник стрелял хорошо: первая пуля сбила с сыщика картуз, вторая причесала макушку. Пока он шарил по карманам, бандиты вскочили в экипаж и умчались в сторону осенней пристани.

Стало тихо, только полицмейстер на всю улицу занимался общей отделкой родителей каторжников[48]. Алексей Николаевич одернул его:

— Чего теперь срамословить? Лучше проверьте, жив ли человек.