Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 55

Смолин обернулся, взглянул на империал только что прошедшей конки и не верил глазам: на империале сидел и кивал ему головой Федька-домушник.

«Что за притча? Сейчас рядом шли, и когда он успел?»

А успел. Забранных не считали и не проверяли еще, так что исчезновение Федьки никем, кроме Смолина, не было замечено.

«Молодец!» – подумал Смолин и с сокрушением посмотрел вслед удалявшемуся вагону.

Их пригнали во двор Нарвской части и здесь партиями по пять-десять человек стали водить в управление для опроса.

Антон Смолин был в числе последних. Голодный, измученный душой и телом, усталый после всех передряг и волнений, он стоял как приговоренный. Но пожалеть его было некому.

Смолин очнулся, когда его толкнули сзади.

— Ну, марш на лестницу!

XXVI. Допрос

Околоточный надзиратель доставил Коркину в дом предварительного заключения и сдал на руки смотрителю.

— Это обвиняемая в мужеубийстве, переведите ее немедленно в секретный номер, – приказал смотритель солдатам.

Сторож брякнул связкой огромных ключей и вложил один из ключей в замочную скважину последней двери. Два раза щелкнул замок, дверь отворилась.

— Идите, – сказали Елене Никитишне.

Она переступила порог, дверь захлопнулась, и опять замок два раза щелкнул.

Елена Никитишна усиленно терла виски. Она присматривалась. Маленький столик, табурет и опущенная железная кровать. Окно с толстою, частою решеткою выходило во двор.

Коркина скорее упала, чем опустилась на табурет, и замерла: на нее нашел столбняк. Она не слышала, как дверь камеры открылась, не видела появившихся жандармов и не понимала их приглашения.

— Пожалуйте к следователю.

Только когда жандармы подошли к ней и, взяв ее под руки, насильно повели, она пришла в себя и с испугом стала озираться:

— Что это? Что со мной? Что вы хотите?!

— Вас требуют к следователю для допроса.

— Ах! К следователю! Иду, иду! Да, да…

Следователь с любопытством стал рассматривать доставленную арестантку.

Бледная, слабая, с осунувшимся лицом, Елена Никитишна возбуждала к себе искреннее сострадание, и следователь своим опытным глазом сразу определил ее душевные страдания.

— Садитесь, – предложил он.

Коркина молча повиновалась.

— Не угодно ли вам рассказать все, что вы знаете о загадочном исчезновении вашего первого мужа, Онуфрия Смулева.

Тихо, с расстановкою, с большим усилием и с опущенной головой, Коркина, в десятый раз за последние дни, повторила свою исповедь.

— Я предлагал вашему мужу сделать это заявление саратовскому прокурору, но он отказался. К сожалению, вам придется теперь совершить этапом путешествие в Саратов. Мы не можем производить здесь следствие и не можем освободить вас из-под стражи после вашего сознания.

— Я согласна на все, все, лишь бы дело…

— Но выдержите ли вы это путешествие по пересыльным тюрьмам, с бродягами, каторжниками? Вы так слабы.

Елена Никитишна молчала.

— Я вызываю, – продолжал следователь, – сегодня Куликова в качестве свидетеля. Угодно ли вам присутствовать при допросе?

— Ах нет, нет, я не хочу его видеть… Я боюсь его.

— Не имеете ли вы еще что-нибудь сообщить мне?

— Ничего… Одна только просьба – делайте со мной, что хотите, только скорее, скорее. Я чувствую, что силы меня покидают, и боюсь умереть раньше примирения с совестью, с церковью и людьми. Ради Бога…