Твоя последняя ложь - Мэри Кубика Страница 57

И хотя я хочу возразить ему и заявить, что это просто исключено, при виде выражения лица Кауфмана понимаю, что он говорит правду. Ник, который никогда не разговаривает по телефону за рулем, был в тот момент на телефоне. И разговаривал не со мной, потому что перед тем, как он вышел из балетной студии, мы уже поговорили.

«Захватить что-нибудь готового на ужин? Китайскую или мексиканскую?»

«Китайскую».

С кем разговаривал Ник в момент аварии? Не желая теряться в догадках, спрашиваю об этом у детектива.

— Он разговаривал по телефону, – спрашиваю я, – с кем?

Детектив пристально смотрит на меня секунду или две, прежде чем пожать плечами и сказать:

— Я полагаю, вам уже передали личные вещи мистера Солберга. Те, что мы смогли собрать в машине. Его телефон должен быть там.

Хотя я уже успеваю убедить себя, что, кто бы это ни был, этот человек просто ошибся номером. Попал не туда, и Ник, всегда любезный и предупредительный, нашел время ответить на звонок и вежливо сообщить звонившему, что тот ошибся номером. И поплатился за это собственной жизнью.

— Соболезную вашей утрате, – прозаично произносит детектив Кауфман, поднимаясь из-за стола и подбирая оставленный мной пластиковый стаканчик, когда я ухожу, полная решимости разобраться в этом парадоксе. С кем разговаривал Ник в момент аварии? Кто издал против него охранный ордер и – что, наверное, более важно – почему?

Какие секреты Ник скрывал от меня все это время?

Ник

Раньше

В большинстве случаев я возвращаюсь домой с самыми благими намерениями рассказать Кларе в мельчайших подробностях, что сейчас происходит. Все как есть. Хотя не то чтобы я намеренно пытался это от нее скрыть. В нашем браке нет секретов – это обещание, которое мы дали друг другу, и я планирую его придерживаться.

Это скорее упущение.

По дороге домой я думаю про себя, что сегодня вечером все ей расскажу, но потом вхожу в дом и вижу, что Клара с животом, увеличившимся чуть ли не втрое, и такими распухшими ногами, что едва уже может ходить, накрывает на стол к ужину. Мейси сидит перед телевизором, обложившись клеевыми карандашами и мелками, что свидетельствует о том, что она не смотрела телевизор весь день, а занималась творчеством, и когда я вхожу, она подбегает ко мне, я беру ее на руки и щекочу, а она смеется. На Мейси все еще ее балетное трико, пастельно-розовое, с развевающимися рукавчиками, на талии изящная розовая юбка с воланами по краям, которые напоминают мне листья салата. Сегодня вторник – тот день, когда Мейси ходит на балет.

— Где ты был? – спрашивает дочка, когда я возвращаю ее на пол, – все тот же вопрос, который она задает каждый день, хотя прекрасно знает, где я был.

— На работе, глупышка, – отвечаю я, и она спрашивает зачем.

— Чтобы заботиться о своих пациентах, – отвечаю я ей, и она снова спрашивает зачем. Это то, что делают дети, когда им всего четыре годика. Но я-то умней четырехлетнего ребенка – по крайней мере, мне нравится так думать, – и поэтому я спрашиваю Мейси, где она сама была весь день.

— Здесь, глупышка! – отвечает дочка, после чего рассказывает мне про паука, которого она нашла у себя в спальне, – большого, черного и волосатого паука. – Наверное, это даже тарантул! – восклицает она. – Огромный!

Мейси вытягивает руки, чтобы я мог увидеть размер паука – две детские ладошки разведены на добрых восемь дюймов друг от друга, так что это мог быть кролик, или белка, или ежик, увиденные ею в своей спальне, а может, и вовсе никто.