Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 57

— Успокойтесь, сударыня, ведь никто не мешает вам разрывать холмы на Волге, и если ваше предположение оправдается, тогда вы и заявите властям; тогда у вас будут несомненные данные!

— Вы подтверждаете, что господин Куликов угрожал вам и требовал вас к себе, даже запиской?

— Да, я жалею, что эту записку я уничтожила.

— Но господин Куликов говорит, что он написал вашему мужу о каких-то векселях.

— Он лжет так же, как и во всем остальном!

— Мы вызовем вашего супруга, и если он…

— Вы не можете вызвать господина Коркина, – произнес Куликов.

— Почему?

— Потому что его свезли сегодня в дом умалишенных, куда пора посадить и его супругу…

Елена Никитишна рванулась к двери, где жандармы преградили ей путь.

Она упала без чувств.

XXVII. Машкин кабак

С закрытием черной половины трактира Куликова все заставные бродяги с Горячего поля перебрались в питейный дом на Обводном канале, известный под названием «Машкин». Прозвище свое кабак получил от некоей Марьи Ивановой, молодой, высокой, когда-то красивой девушки, успевшей к двадцати пяти годам совершенно спиться и дойти до подзаборной жизни. Эта Марья Иванова, или Машка, прославилась своим беззаботно-веселым характером и таким голосом, что «не хуже Зембрих»[13]. Ее песни хватали за душу и заставляли всех бродяжек заслушиваться. Случалось нередко, что песни Машки увлекали ее слушателей и они, умиляясь, готовы были носить ее на руках, идти за ней хоть на край света, только бы еще послушать «Среди долины ровной» или «Не тужи, молодец». Машка безвыходно находилась в кабаке, отлучаясь только на откос Обводного канала или на поляну Горячего поля. Паспорт у ней был всегда исправный, полиции она не боялась, худого ничего не делала и жила, как птица вольная. Эту жизнь она не променяла бы ни на какую другую, хотя лет семь-восемь тому назад каталась в ландо и жила в бельэтаже.

— А что, Машка, пошла бы ты опять в хоромы? – спрашивали ее, бывало.

— Ни за какие коврижки! Никуда не пошла бы.

У Машки родной брат – кронштадтский богатый купец, и не раз он предлагал ей бросить бродяжничество и жить у него в доме, но Машка отвечала:

— Хоть озолоти – не пойду!

Все, начиная с целовальника кабака и кончая последним пропойцем, уважали и любили Машку, поили ее водкой, угощали, смотря по сезону, луком с хлебом или картошкой и по большим праздникам поили чаем. Большего она и не просила, но главное – все-таки водка. Без водки она не могла ни петь, ни смеяться, ни болтать!

С переселением в кабак всех куликовских посетителей популярность Машки еще больше возросла. Рябчик и Вьюн были без ума от ее песни, которую она сама сложила в память Гуся; когда она пела ее, то невольно вызывала у всех слезы; это было грубое подражание «Паре гнедых», но исполняла Машка песню с таким чувством, что заражала и увлекала слушателей.

— Эх вы, громилы! Я, девка, больше почтила память бедного Гуся! Неужели вы не могли до сих пор ничего сделать в пользу своего атамана! Не знаете даже, жив ли он. Хоть разгромили бы квартиру этого разбойника Куликова! Он и дома-то почти не бывает! Пусть бы чувствовал, что громилы отомстили за своего атамана!

— Погоди, Федьку-домушника забрали в обход, он узнает там про Гуся. Верно, Куликов выдал его полиции и бедняжку отправили куда-нибудь на Мурман!