Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 62

— Я считал, Иван Степанович, что вы сами догадаетесь!

— Догадаюсь?! А если бы вместо добычи мы одни шиши получили, вы скинули бы мне с тысячи?! Помните, что вы говорили: я не ручаюсь за последствия, а вы мне тысячу платите за «работу»…

— Помню-то помню, а все-таки из ста тысяч можно бы хоть одну – три тысячи уделить… По совести!

— Оставим эти разговоры! Желаете получить семьсот?

— Вы не очень-то покрикивайте! Я не из трусливых и вас совсем не боюсь! Я требую не семьсот, а три тысячи!

— Вы не имеете никакого права требовать! Вы можете просить на бедность, если…

— У таких людей, как вы, не просят, а требуют!

— Это что за намек?

— Не намек, а очень ясное указание! Я требую часть того, что принадлежит нам одинаково! Это такая же ваша собственность, как и моя!

— Другими словами, шантажисты всегда требуют, потому вы и считаете себя вправе требовать; я дам вам три тысячи, но с двумя условиями: во-первых, вы должны написать мне расписку в получении денег как мой соучастник, а во-вторых, я не считаю обязанным выгораживать вас у следователя, если он меня вызовет. Напротив, я постараюсь даже отречься от знакомства с вами!

Игнатий Левенсон несколько побледнел.

— Вы, может быть, ничего не имеете против моей повинной?! Я думал уже об этом. Меня, знаете ли, совесть беспокоит. Да и корысти-то не много! Стоит из-за нескольких сот рублей брать на душу такой грех, когда другие наживают по сто тысяч. До свидания, господин Куликов, можете оставить себе и эти семьсот. Я не продаю чужих душ!

Левенсон посмотрел на своего собеседника и в ужасе отшатнулся. Налитые кровью глаза сверкали, как у зверя; сжатые кулаки, стиснутые зубы и взъерошенные волосы еще более придавали ему разбойничий вид. Левенсону стало жутко. Они здесь вдвоем, свидетелей никого, оружия у него при себе не было, да и физической силой он не мог с ним мериться. Левенсон инстинктивно стал пятиться к дверям.

— Что?! Повтори, негодяй, что ты сказал, – прошипел Куликов, подвигаясь на него с кулаками, – по-вто-ри, лакейская образина!

— Нет, нет, я…

— Подлец! Садись и пиши!

Левенсон, у которого тряслись руки и ноги, немедленно повиновался.

— Вот, Иван Степанович, с вами и пошутить нельзя, вы уж и рассердились!

— Бери перо и пиши.

Левенсон присел на кончик стула и, тревожно посматривая исподлобья на Куликова, взял в руки перо. Куликов диктовал, а он машинально писал. Это был настоящий обвинительный акт против самого себя и отречение от всякого соучастия Куликова. Левенсон не смел ни слова возразить. Когда расписка была готова – Куликов достал семьсот рублей и передал их Левенсону.

— Получите и помните, что при первой попытке шантажа эта расписка будет отправлена прокурору; ступайте вон и постарайтесь забыть о моем существовании!

Левенсон только и ждал этого приглашения, хотя и не совсем деликатного, но очень для него в эту минуту приятного. Он поспешно схватил свой кошелек и задом стал пятиться к прихожей.

— Ракалия, – произнес Куликов, когда дверь хлопнула за гостем. – Меня запугивать вздумал! Шалишь, брат, не на таковского напал! Эта расписочка заменила мне необходимость пустить в ход стальное перышко и заставить молодца навеки смолкнуть! Шут с ним, пусть живет! Однако я стал гораздо мягче! Уж не влюбился ли я, в самом деле, в свою невесту?!