Мое убийство - Кэти Уильямс (США) Страница 66

То гулкое чувство– так я называла это ощущение пустоты внутри из-за тревоги и отчаяния. Когда у него появилось название, сносить его стало легче – так же бывает и с диагнозами. То гулкое чувство. Я рассказала о нем родителям, и с годами это название сократилось до короткого «гул», и у меня стали спрашивать: «У тебя внутри гул, Луиза? Как думаешь, Лу? Гул?» В их словах слышалась насмешка, хоть они и не смеялись, и это злило меня и вынуждало закрываться.

Почему я была такой? И почему остальные такими не были? Почему они не понимали и почему я не могла объяснить, что то гулкое чувство возникало у меня внутри не оттого, что я проглотила нечто огромное? А оттого, что нечто огромное поглощало меня.

13

– Врешь ты все, – вдруг прозвучало в комнате. Это заговорила Ферн.

Она подалась вперед, и ее рука, за которую я ее все так же держала, ожила. А я – я все еще была там же, в той комнате, и слышала ее. Я все еще здесь, в этой комнате, и слышу ее, мысленно повторила я. Казалось, я нахожусь дальше от самой себя, чем когда-либо. Я почувствовала себя старухой, вспоминающей былое. Я все еще здесь, в этой комнате, и слышу ее.

– Мы тебе не верим, – заявила Ферн.

Ранни вздохнул.

– Понимаю. Мне нет доверия.

– Прекрати! – Ферн не выдержала. – Не притворяйся чутким. Не изображай любезность. Ты перерезалмне горло и засунул в тележку для покупок. Вот что ты сделал. Может, я этого и не помню, но так оно и было. И это помнишь ты. – Она ткнула в него пальцем. – Говори что угодно, но факт остается фактом.

– Я… поступил так… с вами. Но не с ней. – Ранни снова заплакал, по щекам заструились слезы. – Простите, – извинился он и утер лицо. – Такое вот лечениемне назначили. Вот какое! – Он показал нам влажную манжету. – Это само собой происходит!

И в этот момент я вернулась в собственное тело. Просто с размаху в него приземлилась. Ощутила каждую его частичку, даже те, лишись которых, не почувствовала бы боли – волосы, ресницы и мертвые грязные полумесяцы ногтей.

– Ты же признался, – сказала я Ранни. – Ты сам рассказал следователям. Сказал, что выслеживал меня. Что у тебя был блокнот. Что ты спрятался за деревом и дождался, когда я пробегу по тропе мимо тебя. Зачем ты все это рассказал им, если не убивал меня?

– Я не могу ответить на этот вопрос… тактично. – Ранни покосился на Ферн.

– Отвечай как есть.

Ранни застыл, нервно сглотнул.

– Все и так считали, что это моих рук дело, – сказал он. – И я действительноубил остальных. Так что я подумал: четыре? Пять? Да какая разница? Чем больше, тем лучше.

– Лучше, – глухо повторила Ферн.

– Я понимаю, как это звучит. Теперь понимаю… С этим лечением, которое мне прописали, я вижу, насколько неправильно, – нет, я чувствую… – Ранни бросил взгляд на меня, затем на Ферн и прижал ладонь к сердцу. – Нет-нет, я не буду. Я не стану утомлять вас рассказами о своих чувствах.

– Почему ты именно сейчас мне это сообщаешь? – спросила я. – Почему вообще решил об этом рассказать?

Слезы градом катились по его щекам.

– Значит, вот что чувствуют люди, да? Раскаяние? Вину? И поступают правильно или праведно только затем, чтобы не испытывать такого? Значит, это и есть доброта? Это и значит бытьдобрым?

– Почему ты именно сейчас мне это сообщаешь? – повторила я громче.

Ранни посмотрел на меня так, будто услышал впервые. Слезы сбегали по подбородку и капали с него.