Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский Страница 69

— Ну, хорошо, – сказала Александрин, – а разве одно лишь кокетство или расточаемые любезности не позволяют мужчине насладиться этими флюидами?

Пушкин покачал головой: по его разумению – нет, не позволяют. Или позволяют, но не в достаточной степени. Ибо влюбленная женщина – это благоухающий цветок на поляне жизни, а кокетка – всего лишь бумажный сухоцвет. В нем те же краски, но нет естественного аромата и естественной радости цветка живого…

Александрин порывисто поднялась с дивана и подошла к Пушкину. Обошла его со спины, положила руки на плечи, сказала, волнуясь:

— А я? Кто я для тебя? Цветок живой или искусственный?

Пушкин открыл было рот, чтобы ответить, но тут в дверь постучали.

— Кто там? – с досадою спросил Пушкин.

Из-за двери донесся голос старого слуги Пушкина, Никиты Козлова. Таких, как Никита, в русских дворянских семьях зовут дядьками: они и воспитывают недорослей, и сопровождают их, насколько хватит их собственной жизни.

Услышав голос Никиты, Александрин отступила к окну. Спустя мгновение и сам дядька вошел в кабинет.

— Его благородие Георгий Афанасьевич Измалков с визитом, – возгласил он.

Пушкин, волнуясь, поднялся со стула.

— Зови, – сказал он коротко.

По губам Александрин скользнула горькая усмешка. Никита исчез, и спустя полминуты в кабинет вошел молодой человек. В отличие от прежних времен лицо у него было не румяным, а бледным – видимо, он изрядно замерз.

— Александр Сергеевич, – сказал он, делая шаг навстречу Пушкину, но, увидя Александру Николаевну, стушевался и замер на месте.

— Я, пожалуй, оставлю вас, – проговорила Гончарова, – пойду посмотрю, чем занята Таша.

Она вышла из кабинета, молодой человек проводил ее почтительным поклоном.

— Ну? – сказал Пушкин с нетерпением, приступая к Измалкову-младшему.

— Анастасия просит вас прийти.

— Когда?

— Прямо сейчас. Если, разумеется, это возможно.

Пушкин вперил в него пытливый взор.

— Что-то случилось?

— Да, – несколько неуверенно отвечал тот.

— Что именно?

— Не могу сказать. Но дело требует вашего непременного присутствия.

И, видя, что Пушкин как-то колеблется, добавил:

— Объясню все по дороге.

— По дороге, – эхом повторил Пушкин. – Что ж, я готов. Вот только оденусь.

И крикнул зычно:

— Никита!

Немедленно явился дядька с одеждой в руках. Спустя пять минут Пушкин и Измалков уже выходили на улицу.

— Она дома? – спросил поэт.

Молодой человек покачал головой – сестра его спрятана в тайном месте.

— На чем поедем? – сказал Пушкин, распахивая шубу, от волнения ему сделалось жарко. – Возьмем извозчика или…

Измалков отвечал, что он уже нанял экипаж, и указал Пушкину на карету, где на козлах сидел возчик в светлой бекеше и низко надвинутой на глаза барашковой шапке. Пушкин легко взлетел на ступеньку и пропал в недрах кареты, за ним последовал Измалков. Спустя полминуты он высунулся из окна, сказал с нетерпением:

— Что стоишь, езжай!

— Куда прикажете? – спросил возчик, чуть встряхивая вожжами.

— Я же говорил: на Галерную, к дому Потемкина.

— К дому Потемкина, – повторил возчик, по-прежнему не трогаясь с места.

— Ты что, дурак, не слышал меня? – прикрикнул Измалков.

— Так точно, – сказал возчик. – Не слышал. А то ли слышал, но не понял.

Он потянул с головы шапку и медленно повернулся прямо к Измалкову. На того глянула разбойная физиономия: пепельно-серые усишки, раскосые глаза, крупные зубы.